Читать книгу - "Драконова Академия. Книга 5 - Марина Эльденберт"

потому что кругляш с выбитыми в нем ходами, напоминающими лабиринт, острыми иглами с двух сторон и пустой сердцевиной, был на картинке в учебнике по артефакторике чуть ли не на первой странице.

Его изобрели, чтобы уличать женщин в неверности мужьям (естественно, зачем же еще) и рождении детей от других мужчин. Прежде чем Женевьев осознала все до конца, Берроуз уже уколол палец, и его кровь побежала по едва различимым, миниатюрным желобкам к сердцевине. После чего он подвинул артефакт к ней.

– Я не собираюсь этого делать. Это абсурд!

– Думаешь, наш отец всегда хранил верность твоей матери?

Женевьев вспыхнула.

– Мы с тобой родились примерно в одно время, Женевьев. И, как ни прискорбно это осознавать, оба не стали любимыми детьми.

Бред! Какой же бред!

Но назвать Берроуза спятившим у нее бы при всем желании язык не повернулся. Этот дракон был злым, раздражительным, резким и, пожалуй, как магистр язвительным с перебором, но сумасшедшим он не был. Чтобы не думать долго, чтобы вообще об этом не думать, Женевьев быстро схватила артефакт и, обработав иглу со второй стороны коротким заклинанием обеззараживания, ужалила палец.

Кровь заструилась по лабиринту, к центру, смешалась с кровью Берроуза, и… сердцевина полыхнула оранжевым. Ярким, насыщенным, подтверждающим то, что Берроуз сказал правду. Он сам никак не отреагировал: должно быть потому, что эта новость давно не являлась для него новостью. Женевьев же не могла оторваться от искрящейся оранжевым магии аккурат до тех пор, пока свечение не погасло.

– Это абсурд, – повторила она. – Полный.

– Что именно? – уточнил Въерд. – То, что наш отец заделал сначала моей матери меня, а потом, спустя несколько месяцев, тебя? Или то, что я мог бы быть его наследником, если бы эта тварь меня признала?

Наследство. Разумеется.

– Ты все еще говоришь о моем отце, – холодно сказала она. – Каким бы он ни был, он остается моим отцом, и даже наши разногласия не позволяют тебе обзывать его в моем присутствии. Надеюсь, я ясно выразилась?

Берроуз наклонил голову, в его глазах сверкнула злость.

– Знаешь, почему я молчал так долго? Мне казалось, что у тебя наконец появились мозги. Взамен чувства долга.

Он произнес «чувство долга» так, словно это было чем-то грязным.

– Мне совершенно не нравится, куда идет этот разговор, – Женевьев поднялась. – Если в твоем понимании мозги – это исходить злобой на того, кто дал тебе жизнь, то нет. У меня их не появилось. Наше с тобой родство ничего не меняет, ни для меня, ни для тебя. Считай, что этого разговора не было.

Она считала запирающее заклинание быстро, разомкнула контуры и вышла за дверь так поспешно, что он не успел ее остановить. Или не захотел. Мало того, что сама новость оказалась ошеломляющей, так еще и его поведение, мягко говоря, выходило за рамки.

Нет, Женевьев никогда не идеализировала ни отца, ни их с матерью брак. Но это был явный перебор, и Въерд словно протоптался по ее семье испачканными в грязи ботинками, делая вид, что так и должно быть. Еще и чувство долга приплел, задница недоректорская!

То ли сказывалось общение с Люцианом, то ли долгие дни в школе с подрастающими воспитанниками и воспитанницами, но колоритная характеристика сама пришла на ум. Насладиться, правда, осознанием еще и этого Женевьев не успела, потому что наперерез ей по магистерскому коридору шел Лорхорн.

– Так я и знал! – процедил он. – Ты спишь с этим…

Договорить ему не удалось, потому что Женевьев от души влепила ему пощечину. Сама остолбенела: размахивать руками она не любила, считала дурным тоном, низостью, никогда ничего подобного не делала. Вот только в последнее время в ее чувствах и в жизни творился бесконечный кавардак, и, видимо, сбой дало не только чувство долга. Но и воспитание. И все, что было у нее в крови долгие годы.

– Я ни с кем не сплю, – процедила она, глядя в глаза Лорхорну. – А ты… вы… ты перешел все границы.

Взгляд у него был такой, что о него впору порезаться, но и саму Женевьев сейчас было лучше не трогать.

– Как ты узнал, где я? Хотя… подожди, дай угадаю. «Прими хотя бы это», да? – Она отстегнула брелок от сумки и швырнула ему в грудь. – Все! Дай пройти. И только попробуй еще ко мне приблизиться – очень сильно пожалеешь!

Лорхорн явно опешил, и только благодаря этому Женевьев удалось его обогнуть, она влетела в магистерскую, в эту минуту, к счастью, пустую: все были на занятиях. Хлопнуть дверью от души не получилось, ее перехватил Ярд. Перехватил, втолкнул Женевьев внутрь и сам вошел следом. Щелкнул запечатанный им замок, и она резко развернулась к нему:

– Ты что себе позволяешь?!

– Не больше чем ты.

На его щеке алел отпечаток ее руки, и в другой раз Женевьев, возможно, стало бы стыдно. Но не сегодня.

– Убирайся! – прошипела она.

– И не подумаю.

Тут уже впору рычать!

– Тогда уйду я.

– Попробуй, – Лорхорн насмешливо отступил в сторону и даже прислонился к стене, сложив руки на груди.

Издевается? Да точно, издевается!

Женевьев шагнула к двери, но запирающее заклинание Лорхорна совершенно точно не было стандартным. И, если уж говорить откровенно, она понятия не имела, как он сумел это сделать в магистерской. Здесь же совершенно иные алгоритмы, доступные только магистрам, в том числе ей.

Хотя… для того, что собирается взломать государственные архивы, такие алгоритмы, наверное, как для ребенка конфетка. На один зуб.

– Открой, – холодно произнесла она. По крайней мере, попыталась, но холодно не получилось: внутри кипели ярость и раздражение.

– Или очень сильно пожалею? – поинтересовался этот наглый паршивец.

– Или я никогда больше с тобой не заговорю!

– Сильно, но… – Лорхорн прищурился. – Пожалуй, нет.

– Нет?!

Он покачал головой.

Если бы можно было в него чем-нибудь кинуть, она бы, наверное, кинула. Но во-первых, ниже в собственных глазах после такого падать бы уже было некуда, а во-вторых… во-вторых, он не должен видеть, насколько выводит ее