Читать книгу - "Есть такая вероятность - Юлия Устинова"

перед ним коробочку. — Ну-ка быстро открывай и нюхай. Или дай, я сама, — хватаю обратно.

Быстро вскрываю и забрызгиваю Лядова.

— Огонь. Спасибо, — улыбается Дима.

— Нравится?

— Да.

А мне-то как.

Я, конечно, не буду ему рассказывать, что учуяла этот аромат на одном мужике в лифте торгового центра. Он пах в той степени шика, в какой только может пахнуть шикарный мужик. Но мне было плевать на его шикарность, как и на самого мужика. А вот запах!

Я ему поулыбалась и спросила, что у него за парфюм, приврав, что хочу такой для мужа. Он немного подвис, но ответил. А потом я пошла и купила.

— Точно нравится? — уточняю.

— Да, Надь. Очень.

И все бы ничего. Но одним парфюмом я ведь не ограничилась. И теперь немного неловко себя чувствую. Все-таки он мне не муж.

— Дим, а ты не будешь ругаться? — захожу издалека.

— Ругаться?

— Я тебе еще рубашку купила, — жмурюсь виновато. — Ну она такая классная. Я увидела на манекене и не могла пройти мимо.

— А почему я должен ругаться? — улыбается.

— Ну не знаю… — смущенно жму плечами. — Примеришь?

— Давай.

Я достаю и рубашку.

Она приталенная, отпаренная, оттенка синей пыли в мелкий рубчик и отлично сидит на Диме.

— Угадала с размером, — разглаживаю ткань на его широченных плечах.

— Спасибо, Надь, — он берет меня за талию. — Ты меня прям балуешь.

Мы быстро целуемся.

— Носи на здоровье.

Голова кругом. Я с трудом отстраняюсь. Пахнет Димка, как самый шикарный мужик на планете. Хотя, аромат и ни при чем. Я без ума от его носителя.

— Но я надеялся и на более интимный подарок, — Дима не спешит меня отпускать.

— Обязательно, — глажу его бицепсы, обещая жаркую ночь.

— Я не про секс, Надь, — он обводит взглядом мое лицо. — Традиции, знаешь? Трусы там, носки.

Голос у него обычный, но то, что плещется в глубине глаз, вынуждает меня и растаять, и напрячься, и снова кружит голову.

— Матримониальный набор, да, поняла, — отмазываюсь, как могу. — Как-нибудь в другой раз.

— Заметано, — урчит Димка. — Буду ждать с нетерпением.

У меня сердце кровью обливается. Ну вот как ему скажешь?

— Ты, что ли, в ней останешься? — спрашиваю, когда понимаю, что он в свою рубашку переодеваться не собирается.

— А что?

— Да нет…

Я говорила, что Панин — собака на сене?

А сама-то я кто?

— Я же посмотрел ревизии, Надь.

— Нашел что-то? — ухватываюсь за возможность сменить тему.

— Не знаю, нашел или нет, но крупные недостачи были в каждом отделе, кроме телефонов, — сообщает Дима.

— А там у нас…

— Савельев, — подсказывает.

— Это у него больная мать, да? — припоминаю.

— Ну он так говорил.

— Ты сомневаешься? — замечаю его растерянность.

— Он тут на днях пиццей проставлялся. Шестьдесят штук на ставках поднял. Ну и, в принципе, если какой-то валидольный матч, то он торчит у телеков постоянно и ногти жрет.

— Лудоман?

— Да хер его знает, — с досадой вздыхает Дима.

— Мне он сразу не понравился.

— Я с ним сам порешаю, Надь. И, если выяснится, что это он крысит, я его уволю.

— Уволишь? — уточняю. — Не по собственному?

— Я столько раз его жопу прикрывал. И перед прежним диром и перед тобой. Но вот так ссать людям в глаза, что у тебя больная мать, — Дима хмурится. — Всему есть предел.

И это совсем не тот Лядов, с которым я начинала тут работать. Тот Дима был готов выгораживать приятелей, а этот — нет, этот другой, этот строг, но справедлив. И, разумеется, он засиделся в замах.

— Хорошо, я не буду вмешиваться. Все-таки это твой коллектив. По статье — так по статье. Подпишу, что надо.

— Надь, чё началось-то? — ему не нравится то, что я говорю. — В смысле — мой?

— В смысле… Делай, что считаешь нужным. Я тебе полностью доверяю.

И надо бы сказать, что мне вообще тут делать нечего. И весной, если все получится с новой должностью, я уеду домой. Он станет директором, как и должно было быть. Антон уже в курсе.

Конечно, надо сказать. И я скажу. Только не сегодня.

30

Дима

Дед сегодня расстарался на славу.

Запеченный судак тает во рту. Но гурманка-Надя не устает петь дифирамбы тартару на хрустящей гренке.

— Федор Иванович, вы шеф от бога! Второй раз пробуй ваш тартар, и он снова лучший!

Дед весь сияет от похвалы, кивая на меня:

— Ну в прошлый раз Митя почти сам приготовил.

— Не рассказывайте мне, как он готовил! — смеется Надя.

— Да сама же видела, — отражаю в свою защиту.

— Я видела, как ты мне пыль в глаза пускаешь, Дима!

С сомнением кошусь на блюдо из рубленой говядины.

Я к тартару всегда с опаской относился. Ну, типа, сырое мясо. Но, глядя на то, с каким удовольствием Вавилова ест его, начинаю думать, что я что-то упускаю.

— Неужели так вкусно? — спрашиваю, когда дед отлучается на кухню.

— Обалденно, — постанывает, прикрывая глаза. — Тартар — это как секс без защиты, Дим, — шепчет. — Очень приятно, но может быть опасно, если не соблюдать осторожность и быть неразборчивым.

У меня уже очень давно не было незащищенного секса. По ранней молодости как-то дурил, и то с проверенными девочками. Пока не узнал, что один знакомый плюсанул. С того времени, как отрезало.

Но вот смотрю на Надю… С ней бы, да, с ней хочу.

— Попробовать, что ли? — советуюсь, глядя на ее губы. — Я про мясо, — уточняю по приколу.

— Давай я за тобой поухаживаю, — она берет гренку, выкладывает на нее закуску и подносит к моему рту.

Я откусываю. Жую.

— Ну как? — спрашивает.

— На вкус как… как сырое мясо, — толком не прожевав, проглатываю и запиваю водой.

Ну такое. Не думаю, что я что-то упустил. То есть, если мне заплатят, то я поем, а так — извините.

— Ничего ты не понимаешь! — огорчается Надя.

— В колбасных обрезках? — пока деда нет, облапываю ее бедра под столом, протиснув между ними ладонь и ухватившись за внутреннюю часть. — Я больше по вот этой филешке.

— Да, — устало вздохнув, отпихивает мою руку. — Заняться собой надо.

Глаза у Нади уже осоловевшие, щеки немного покраснели, и я предвкушаю продолжение вечера у нее дома.

Поддатая Надя — тот еще эротический квест. Чтобы заставить ее кончить, придется попотеть. Зато она готова на все.

— Я сам тобой займусь, — обещаю. — И все у тебя огонь, — вино ей обновляю.

Надя едва успевает пригубить, как дед возвращается.

Усаживаясь за стол, он обводит нас обоих странным взглядом, хмыкает, чему-то усмехается, а затем обращается к Наде:

— Надя,