Читать книгу - "Там, где встречаются небо и море - Лина Казак"

class="p">В ответ я лишь тяжело вздыхаю и устало киваю.



К тому времени, как я заканчиваю читать и подписывать стопку пергаментов, в зале совета уже никого не остается. В животе настойчиво урчит. Если потороплюсь, возможно, успею на обед к Майе.

Мои сапоги гулко стучат по мрамору, пока я иду к нашим покоям. Грегоран нашел меня в зале совета еще до полудня — как я и велел, — и сообщил, что с Майей все в порядке: никаких происшествий. И никаких коварных поползновений со стороны Фарамира.

И все же сердце тревожно колотится.

— Сир!

Я стискиваю зубы. Неужели все в этом проклятом Небесами дворце настолько бестолковы?

Советник быстро приближается; его энергетический фон спокоен, несмотря на тяжелое дыхание.

— Сир, кольцо. Оно готово.

Вот на это я могу найти время.

— Где оно?

— Э-э… у ювелира. В приемной. Привести его сюда?

— Нет. — Это займет слишком много времени. — Я пойду с вами.

Ювелир ждет, облаченный в мантию глубокого изумрудного цвета. При моем появлении он вскакивает и отвешивает глубокий поклон; его пальцы унизаны сверкающими кольцами.

— Сир, для меня это честь.

— Кольцо? — Я не могу сдержать нетерпение, звучащее в голосе.

Он с эффектным жестом протягивает бархатную коробочку. Я открываю ее и с трудом сдерживаю ругательство.

Форма верная — капля, под стать ее ожерелью, — но черный бриллиант словно насмехается надо мной. К тому же он слишком мал.

Должно быть, мое недовольство отразилось на лице, потому что глаза ювелира комично округлились.

— Я сказал белый бриллиант, — цежу я сквозь зубы, вкладывая ему в руки футляр. — И крупнее. Гораздо крупнее. У вас есть эскиз?

Он быстро кивает и начинает шарить по карманам.

— Прошу прощения за оплошность, сир. Для особ королевской крови принято выбирать черные бриллианты, поэтому я решил… — Поиски не увенчались успехом. — Прошу прощения, эскиз, должно быть, остался в мастерской. Я немедленно все исправлю.

Коротко кивнув, я стремительно выхожу из комнаты.

Майя, должно быть, уже закончила обедать, но, может быть, мы сможем посидеть в саду, пока…

— Сир!

Чтоб меня молнией поразило.

К тому времени, как я возвращаюсь в свои покои, Майя уже крепко спит.



— Чего такой хмурый, братец? — Насмешливый голос Фарамира действует мне на нервы.

Сегодня утром мне стоило немалых усилий оставить Майю спать в постели. Я подумывал разбудить ее — просто чтобы взглянуть на ее заспанные голубые глаза, — но решил этого не делать.

Она не спала в нормальной постели уже больше месяца, и я не стану лишать ее отдыха ради собственных эгоистичных желаний.

— Братец, — тянет Фарамир, растягивая слова, когда я молчу. — Что случилось? Брак оказался не таким, как ты надеялся?

— Заткнись.

Советник, монотонно рассуждавший о городских делах, запинается, прежде чем осознать, что я обращаюсь не к нему. Отец бросает на нас предостерегающий взгляд — словно мы непослушные дети.

Мой сводный брат открывает рот, чтобы выплеснуть очередную порцию дерьма, но тут входит Джейзар. Лицо у него мрачное, и даже Фарамир поворачивается, чтобы выслушать его.

— Повстанцы атаковали батальоны, расположенные на спорных приграничных территориях.

— Наши? — спрашивает Фарамир, приподняв бровь. — Или моей невестки?

— И те, и другие. Мы понесли тяжелые потери.

— Как? — требует ответа отец. — Это же простолюдины. Как они могут сеять такой хаос?

Джейзар не вздрагивает.

— У них больше одаренных, чем мы ожидали: маги воды, земли, целителей. И, сир, они искусны в иных видах войны. Их стрелки легко поражают наших солдат стрелами с железными наконечниками.

Мои пальцы сжимаются так, что костяшки белеют.

— К тому же они создали более совершенные бомбы с увеличенным радиусом поражения.

В комнате воцаряется тревожная тишина. Военные стратегии и Арбинжа, и Тундрейна строятся вокруг одаренных и их способностей. Мы никогда не утруждали себя обучением тех, кто лишен дара, — разве что самым основам боя; их использовали лишь как «пушечное мясо» на передовой, не более того.

Я никогда не был согласен с такими методами, но и не пытался их изменить. Перед глазами встает искреннее лицо Майи, решительное выражение ее губ, когда она исцеляла умирающего мальчика у себя на коленях. Слезы, блестевшие на ее щеках, когда она говорила о своих друзьях, лишенных дара.

Волна вины сдавливает мне грудь — из-за моего бессилия. Из-за моего равнодушия. После смерти Лева мне стало все безразлично.

Больше этого не будет, никогда.

Я хочу стать мужчиной, достойным Майи.

— Сформируйте три батальона — из одаренных и тех, у кого нет дара, вместе.

На меня устремляются широко раскрытые, полные возмущения глаза — словно я предложил преподнести наше королевство Повстанцам на блюдечке.

— Наша нынешняя стратегия не работает. Возможно, пришло время перемен. Начните с трех батальонов — поручите Сулону обучать их совместно. Ищите новые сильные стороны, иные стратегии.

Фарамир усмехается.

— Это Майя тебя надоумила, верно? Мы все знаем, как она жалеет простолюдинов, но как ей удалось тебя убедить? Она что, встала на колени…

Слова застревают у него в горле — ведь я уже сжимаю его шею рукой. Он бьется в моей хватке, впиваясь пальцами мне в предплечье.

— Ты ничему не учишься, Фарамир, — рычу я, сжимая хватку. Никто в зале не шевелится: ни советники, ни отец, ни стражники у дверей.

Его надменное лицо багровеет. Здесь, во дворце, ему нечем управлять — вокруг нет земли, которой он мог бы воспользоваться. Он хватает ртом воздух, глаза его выпучиваются, пока он колотит меня кулаками.

— Довольно, Зевейр, — наконец произносит отец, смирившись. Я не разжимаю рук. — Я сказал: довольно!

Я толкаю Фарамира назад. Его стул опрокидывается, он с грохотом падает на пол, и его сотрясает приступ удушливого кашля.

— Вон отсюда. — В моем голосе звучит холодная ярость.

На сей раз у него не находится колкого ответа. Он лишь с недоверием смотрит на отца; лицо его все еще красное.

Отец смотрит на него тяжелым, суровым взглядом.

— Возвращайся в свои покои. Отдохни.

Фарамир открывает рот, но тут же плотно сжимает губы. Его руки, опущенные вдоль тела, мелко дрожат; он поднимается и выходит из зала.

Дверь едва успевает закрыться, когда я жестом подзываю слугу.

— Поставьте еще четверых стражников у моих покоев.

В зале повисает тишина — тяжелая, почти осязаемая. Все взгляды устремлены на меня: в одних читается страх, в других — покорность, в третьих — жалость.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь унять бешеный стук сердца. За окнами темные тучи скрывают солнце. Я глубоко