Читать книгу - "Белая ворона - Стейси Мэри Браун"

— О, это только чтобы удержать тебя на месте.

— Удержать? — Пронизывающий жар обратился в ледяной холод.

Он наклонился, взял седельную сумку и достал что-то.

Я в ужасе распахнула глаза, не веря увиденному.

Игла и жидкий чёрный пигмент.

— Ч-что ты делаешь?

— Забочусь, чтобы ты не ускакала, kanin. — Он привязал мои руки к кроватному столбику и взял иглу. — С моей меткой они будут знать: ты моя собственность.

ГЛАВА 13

Пульс грохотал в ушах, потрясение сменялось тревогой.

— Поставить метку… — Я с трудом сглотнула пересохшим горлом. — Ты… ты не можешь.

— Не могу? — Он дёрнул мои закреплённые руки, снова проверяя, крепко ли держатся. — Кто меня остановит?

Ужас топил меня, словно корабль; вслед за ним пенилась паника.

Он собирался сделать мне татуировку.

В нашей культуре татуировки имели большое значение: защищали от зла или приносили удачу и процветание. Могли также обозначать семью или клан.

Как у трэлла.

— Я даю всем знать, что ты собственность, kanin. Моя.

— Собственность? — взвизгнула я. Всё происходило так быстро, что у меня закружилась голова.

— Ты должна понимать, что это значит. — Он поднял голову, указав на символ на коже. Я посмотрела на его шею сбоку; без туники был виден отцовский знак. Знак, которым он велел татуировать каждого трэлла. Метка королевской собственности.

— Ты метишь меня как своего трэлла? — Голос повысился, паника вырывалась короткими выдохами.

— В некотором роде.

В нашей культуре к татуировкам не относились легкомысленно. За каждой стояли сила, честь и принцип. Некоторые верили, что они по-прежнему хранят магию — силу, в остальном утраченную нами после Битвы Крови и разделения земель.

Он потянулся к седельной сумке, достал флягу и отвинтил крышку.

— Чтобы притупить боль.

— Ты собирался поставить метку ещё до того, как я попыталась сбежать. — Голос был тонким, безумным; паника всё сильнее подтачивала рассудок. — Ты заранее подготовился.

— Не совсем, но планы изменились. — Он наклонился, поднёс флягу к губам. — Тебе лучше выпить.

Перед глазами плыли чёрные пятна, я с трудом ловила воздух.

— Думаешь, не стану кричать? Звать на помощь?

— Давай. — Он усмехнулся. — Большинство женщин кричат и стонут, когда они со мной… А теперь пей, — приказал он, наклонив флягу и наливая жидкость мне на язык. Тепло забродившего мёда и пряностей обожгло горло, крепкий вкус медовухи впитался в кровь. — Ещё, kanin. — Он лил, пока я почти не захлебнулась; большой палец скользил по горлу, заставляя глотать.

Трясущая меня паника ослабла, когда алкоголь проник в организм, позволив вдохнуть полной грудью; тревога в теле отпускала.

— Ещё… — снова пророкотал он. Я выпила, желая ещё этого покоя, успокаивавшего мозг. Передышки от постоянного страха. Он поставил флягу, взял иглу и чернила, пальцем запрокинул мне голову. — Я бы не двигался.

С губ сорвался вздох, когда игла проколола кожу; нахлынули страх и боль, но угасли, превратившись в жидкость в венах.

Жар.

Игла размечала путь вниз по шее; тело становилось чувствительнее к прикосновениям. От жжения я выгибала спину и натягивала путы на запястьях, пока он спускался ниже. Лицо было близко, свободная рука растягивала кожу, дыхание скользило между грудей. При каждом уколе боли глаза слезились, но в теле гудело. Прилив адреналина сталкивался с хмелем спиртного.

Я хотела плакать и кричать, потрясённая тем, что кто-то смеет так обращаться со мной. Однако тело реагировало вопреки всему. По мне прокатывалась эйфория от боли; безжалостность его поступка пульсировала вдоль позвоночника, алкоголь затуманивал все нравственные сомнения. Плотская порочность его души оскверняла мою.

Большие ладони скользнули вниз по шее, он вкалывал иглу в кожу на ключице; кожу покалывало, словно она впитывала силу чернил, их права на меня, будто он и правда мог заставить меня подчиняться их власти. Мысль ужасала, хотя я знала: такая магия не может быть настоящей. Больше нет. Теперь руны служили для церемоний, были всего лишь символом, но видимая татуировка обладала силой: ясно давала понять, что я его собственность.

— Ты не можешь так со мной поступать. — Тон капризной девчонки, привыкшей получать своё.

— Очевидно, могу. — Он отвёл от меня иглу, на кончике смешались кровь и чернила. Приставил её к свободному месту между большим и указательным пальцами и начал вкалывать в собственную кожу.

— Что ты делаешь? — Пульс бил в шею, тревога пыталась пробиться сквозь алкоголь. Он не ответил, продолжая выкалывать руну: длинную линию с присоединёнными знаками. Некоторых я не понимала, кроме треугольников, соприкасавшихся вершинами: в нашей культуре они обозначали крылья. Два треугольника означали рост, свободу и связь с божествами. Четыре — два сверху и два снизу — подразумевали узы. Связь с парой, чтобы можно было найти её в любых землях. Я видела старые гобелены с вытканными такими знаками. Древние связующие руны, встречавшиеся у обручённых пар или тех, кто посвящал жизнь служению Хугину и Мунину. Сказания о кровавых обрядах и жертвоприношениях. Но то была старая магия, утраченное древнее таинство.

Наносимый им знак не был знаком обручённой пары: ромб из четырёх треугольников внутри ничего мне не говорил.

Он снова и снова вонзал иглу в руку; странный медный запах крови наполнил нос. Красная жидкость стекала по руке, капала мне на грудь, просачивалась в повреждённую кожу.

Я выгнулась, резко вдохнула; сознание туманилось ещё сильнее, я из последних сил пыталась сопротивляться.

— Не-е-ет.

— Поздно, маленькая kanin. — Он сдавил меня мощными бёдрами, удерживая на месте. — Почти закончил.

Костяшки скользнули по верху груди, с иглы капала наша смешанная кровь. Он снова начал вкалывать её в мою плоть. Казалось, там билось собственное сердце: чернила пели огнём и ядом, обжигая каждую кость, твердя о двух своих желаниях — драться и трахаться. Вздох царапнул горло, я снова выгнулась от первобытных ощущений. Бёдра раскрылись, соски затвердели под лифом, с губ сорвался тихий стон.

Оникс застыл; взгляд полз по вздымающейся груди, едва удерживаемой лифом, по ободранной, покрасневшей коже, горевшей под иглой. Там, где его кровь смешивалась с моей, где он варварски прокалывал кожу.

Глаза стали угольно-чёрными, плечи окаменели. Из живота поднялся долгий низкий выдох, его член твёрдо пульсировал, прижимаясь ко мне; мы вдыхали и выдыхали вместе, комната сжималась вокруг нас.

Я его ненавидела.

Он меня презирал.

Каждый мог сейчас выпотрошить другого и уйти без сожалений.

Меня наверняка одурманили. Такую реакцию ничем другим не объяснить, разве что в медовухе было что-то помимо алкоголя, теперь бесчинствовавшее в крови. Потому что на мгновение меня обожгла потребность, чтобы он раздвинул мне ноги, раскрыл пальцами, чтобы почувствовать, как