Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

лица, но оттенок оно имело другой – не тот, что Уля засекла понедельничным утром, когда он извинялся за то, что она не выспалась. В этот раз к сожалению примешивалось ясно читающееся в расширенных зрачках беспокойство, и ее в ее полукоматозном состоянии, ее, которая и без того не могла найти себе места после пробуждения, потому что первое, что увидела перед собой – это лицо, – ее, встревоженно и бестолково копающуюся в памяти в попытке поднять на свет забытое и похороненное, откинуло вдруг на годы назад. В туман.

То же выражение лица. В той же комнате… Те же двое. Тот же сезон за окном. И даже время суток – то же, предзакатное… Что это? Еле-еле уловимое, призрачное… Давно забытое, но вот-вот готовое прорваться на поверхность из недр памяти… Что-то же там было… Похожее… Где та ниточка, за которую надо потянуть, чтобы добраться? На какую глубину копать? Где оно?!

Сердце тревожилось, губы скривились, ресницы распахнулись и захлопали, смаргивая накатившие эмоции. Егор понял ее неверно:

– Ничего не болит? Голова не кружится? Может, скорую тебе вызвать, вдруг сотрясение?

– Я в норме, правда, – мотнула она головой, изо всех сил цепляясь за проявляющуюся и тут же ускользающую в никуда картинку. – Не беспокой… не беспокойтесь.

– Думаю, нам еще долго развлекаться, – хмыкнул Егор. – Если хочешь, иди ко мне. – «К тебе?» – Коржу компанию составишь. Для тебя там сейчас будет безопаснее.

«Домой в смысле?»

Ну конечно… Котелок совсем не соображает. К нему, значит? Идея неплохая, но – очень плохая, очень. Свежи еще воспоминания об их с матерью разговоре, и вроде отвоевала право, но тут – совсем другое.

– Скоро мама придет… Дочери нет, а в квартире инсектарий[32], – прикусив губу в смутном предвкушении грядущего выноса мозга, мрачно возвестила Уля.

Егор усмехнулся, впрочем, довольно добродушно:

– Где слов-то таких понахваталась? За мать не волнуйся, если придет, как-нибудь выкрутимся. Но мы должны успеть.

«Ты просто не слышал, что она тогда о тебе говорила!»

В голове, отвлекая от поисков канувшего в забвение события, вновь зазвучал расстроенный мамин голос. Уля судорожно цеплялась за готовую раствориться в тумане ниточку к воспоминанию, и пока реальность помогала ей удерживать один ее конец в своих пальцах. Вот она – на кровати. Вот он – у двери. Вот давно преодолевшее зенит солнце, и детвора вопит на детской площадке… Вот же… Почти. Почти… Кажется, еще несколько минут тишины и покоя, и она его схватит, свое воспоминание, и картинка проявится… Но зависать посреди разговора как минимум невежливо: могут неправильно истолковать. Вадим вот, может, уже… И так откровенно пялиться невежливо тоже – всему же есть предел. Сейчас поймет еще ведь, что ей дело есть. А она уже лет тринадцать живет так, словно ровным счетом никакого – нет. Уже лет тринадцать, как всех вокруг себя убедила и сама в это свято верит.

Верила. И нормально ей вроде жилось. Пока одним солнечным майским утром он не ворвался сюда – за солью. Пока одним июньским днем, променяв свои дела на нужды баб Нюры, не ворвался уже в ее мысли. Пока сама не оказалась у него в квартире и на нее неожиданно не обрушилось цунами прошлого. Пока не обнаружила себя с сырниками у его двери. Пока не увидела в парке, а потом – на собственном пороге. Она ведь даже, пользуясь отсутствием мамы, ходила потом к нему, аж дважды, стучалась, каждый раз придумывая под эти походы галимые предлоги, один раз даже специально наструганный салат с собой прихватила. Но ей не открыли. Хотя мотоцикл и стоял во дворе. И Корж как одержимый ломился на балкон, корежа когтями пластиковую дверь. Мама упорно закрывала коту ход, а Ульяна упрямо открывала, интуитивно чуя, что Коржика нужно отпустить, куда там ему надо. Четыре ночи кряду ее питомец не приходил домой.

Уля отвела глаза, нахмурилась:

– Нет, я тут останусь. – «От греха подальше». – Но вы успейте, пожалуйста… Я бы помогла, но не могу на них спокойно смотреть, не то что касаться.

– Я помню.

«Помнишь?..»

«Помню», – последовал молчаливый ответ. Иногда для того, чтобы говорить, язык ведь не нужен. Егор с его талантом общаться одним взглядом всегда был тому ярким подтверждением. В детстве Уле вообще казалось, что он один ее и понимает. Ну и Юлька – и Юлька, конечно же…

«Правда помнишь такую фигню? Столько лет прошло…»

Чуть приподняв брови, лишь глазами спросил: «Есть сомнения?» Однако же вслух произнес совсем другое:

– Ладно, приходи в себя. Если станет хуже, дай знать. А мы пока там закончим.

Дверь за ним давно закрылась, а она так и продолжала сидеть в оглушающем смятении. Полжизни, всю сознательную жизнь ты живешь, уверенный в том, что человек, который когда-то что-то в ней значил, вычеркнул тебя из собственной вместе со всеми воспоминаниями. Выбросил, как ненужное барахло. Как лишний груз, как надоевшие книги и мебель. Все забыл.

И тут внезапно, как кувалдой по голове… Осознаешь вдруг, что-то где-то там, где-то глубоко внутри, возможно, очень далеко, очень глубоко, но он все-таки сохранил местечко и для тебя. Сохранил что-то на память о вас. Что-то глупое, совсем, на взгляд постороннего, неважное, незначительное, несущественное. Но очень важное, значительное и существенное лично для тебя.

Ведь человеческий мозг бережет воспоминания лишь в том случае, если отпечатавшиеся на них моменты оставили след, верно? Если другой человек оставил свой след? В противном случае нейроны стирают информацию как ненужную, чтобы заполнить освободившуюся память новой: так мало места, так ничтожно мало места для того, чтобы держать в голове все подряд…

Все же сохранил. А ты была уверена, что нет. А ты сама, захлебнувшись праведной обидой, давным-давно все стерла, запихала в самый дальний, забытый Богом угол, и сейчас вернуть себе драгоценные моменты стоит тебе великого труда. Все-таки справилась – все-таки вытащила из небытия, стряхнула вековую пыль, вспомнила.

Все-таки вспомнила.

Тебе семь. Ты самая несчастная, самая зеленая на всем белом свете девочка. И на градуснике сорок. Где ты посреди лета умудрилась подхватить ветрянку, вопрос хороший, мама сказала, на то она и ветрянка – через форточку влетать. Ты на двухнедельном карантине, с кухни который час раздается грохот посуды, папа на работе, за окном проносятся теплые деньки, и детский гомон на площадке под окном для тебя – пытка похлеще пытки чесоткой, охватившей тело с макушки до самых пят. Расчесывать волдыри, плакать от вселенской несправедливости и на улицу, к Юльке, – все, чего ты хочешь. Чувствуешь себя брошенной, всеми забытой, никому не нужной, уродиной и вообще… Жизнь с концами катится в тартарары.

Егору тринадцать. У него компания, какие-то там кружки, ему определенно есть чем заняться. Сложив