Читать книгу - "Эйдолон - Гидеон Торн"

метнулся к зеркалу заднего вида, пробежался по пустой дороге позади. Неужели он кого-то ищет? Или просто проверяет, не увидел ли нас кто?

Я была измотана — сперва его странной заботой у озера, а теперь этой напряжённой тревогой. Во мне боролись остатки доверия и нарастающий страх.

— Я не понимаю, Владимир, — выдохнула я, глядя прямо на него. — Почему я? Ты... — Я беспомощно махнула рукой, очерчивая пространство безупречного салона и его идеальный пиджак. — Ты явно не из моего мира. Ты мог бы выбрать кого угодно — этих блестящих, уверенных в себе людей, что разбираются в футуро-архитектуре и разъезжают на таких же «молниях». А я... всего лишь затворница из пригорода с кучей проблем и со своим странным домом. Зачем ты тратишь на меня время? К чему... всё это?

Он не ответил сразу. Сначала откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь меня — прямиком в какое-то своё воспоминание. Когда он наконец заговорил, голос был тихим, почти нежным, но где-то в глубине таилась стальная нотка.

— Ты права. Ты не из моего мира. Ты... гораздо чище. Настоящая. — Он повернулся, и его глаза встретились с моими. В них горел странный огонь — причудливая смесь восхищения и чего-то почти хищного. — Ты напомнила мне её. Маму. Такой, какой она была до того, как мир сломал её. Пока не укрылась от всех за своими акварелями и тишиной, а потом... и вовсе в ней растворилась. — Он замолчал, и его пальцы судорожно сжали руль. — В тебе есть та же... удивительная сила внутри хрупкости. Та же привычка прятать боль за колкостями. Та же тихая ярость на мир, который всегда обманывает ожидания. Ты борешься. Точно как она когда-то. Пока не сломалась.

Его слова были словно яд, укутанный в бархат. Они одновременно льстили и ранили. Он говорил о матери, но его пылающий взгляд был прикован ко мне. К моей борьбе. Словно для него это было завораживающее зрелище.

— Я никогда не сдавалась, — вырвалось у меня шёпотом.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Именно поэтому ты и не выходишь у меня из головы. Давай, помогу тебе.

Он вышел первым. Начинающийся дождь сеял мелкую водяную пыль, серебря его волосы. Он открыл мою дверь и протянул руку. Я приняла её, ощутив твёрдую силу его пальцев. Едва я оказалась на асфальте, он легко, но неуклонно притянул меня к себе, заслонив от дождя своей спиной. Дверь машины захлопнулась с глухим щелчком. Мир внезапно сузился до пространства между холодным металлом «Молнии» и его телом. Его руки обвили мою талию, пальцы вцепились в ткань моего пальто.

— Владимир... — попыталась было я, но протест замер на губах. Он стоял слишком близко. Его дыхание смешивалось с влажным воздухом. В его глазах читалось то же странное напряжение, что и у озера — причудливая смесь боли и какого-то тёмного, неистребимого влечения.

— Ты что, правда не веришь, что кто-то может хотеть именно тебя? — прошептал он, и его губы почти коснулись моего лба. — С твоими сложностями и прошлым?

Я не успела ни ответить, ни опомниться, как его губы накрыли мои. Поцелуй стал неожиданностью, но не был грубым. Поначалу. Горячий, влажный, настойчивый — и вся эта показная нежность... Шок мгновенно сменился слабостью — от усталости, от пережитой эмоциональной бури, от этого странного гипноза, которому я поддавалась. Я не отвечала, но и не отталкивала его. Мои руки беспомощно упёрлись ему в грудь.

И в эту самую секунду, когда я почти расслабилась, всё переменилось. Его рука внезапно впилась мне в волосы у затылка, намертво прижимая голову, лишая возможности отвернуться. Другая съехала с талии вниз, грубо прижав мой таз к его бёдрам так сильно, что кость упёрлась в кость, вызывая не боль, а шок.

— Ты права, я не должен хотеть тебя... — прошипел он прямо в губы, его дыхание стало прерывистым, горячим. —...но чёрт возьми, эта твоя борьба... она сводит с ума!

Его язык грубо и властно впился в мой рот. Поцелуй потерял всякую тень нежности, превратившись в захват, в демонстрацию силы. Его бёдра давили на мои, его рука на ягодице сжимала так, что, наверное, должен был остаться синяк. Внутри меня вспыхнул яркий и острый страх, смешиваясь с волной возбуждения от этой звериной, опасной близости.

И тут я заметила его взгляд. Он целовал меня, но его глаза были открыты. И смотрели не на меня. Они были устремлены поверх моей головы, туда, где за деревьями и моросящим дождём стоял мой дом. Он смотрел туда намеренно. Как будто ждал. Как будто знал. Провоцировал.

И тогда я услышала. Не звук шагов — дождь заглушал бы их. А хруст. Резкий, отчётливый хруст гравия под тяжестью. Словно кто-то наступил и замер. Прямо за спиной Владимира.

Я рванулась, пытаясь оторвать голову от его хватки, шире раскрыть глаза. Владимир, почувствовав мой порыв, лишь сильнее прижал меня к машине, его губы не отпускали моих. Но краем глаза я успела увидеть.

В пяти шагах от нас, на краю дороги, стоял Арес.

Он не шёл. Не бежал. Он был неподвижен, как изваяние, внезапно выросшее из серой дождевой пелены. На нём была какая-то старая рабочая рубашка, запачканная землёй и глиной — похоже, он копался в саду, у нашей беседки. Рукава были закатаны по локоть, обнажая предплечья, по которым стекали капли дождя, смывая грязь.

Но не это было самым страшным.

А его взгляд. Он смотрел не на Владимира, который держал меня в этом жестоком объятии. Он смотрел прямо на меня. В упор. Его каре-янтарные глаза, обычно столь выразительные, были сужены до двух узких, светящихся щелей — прямо как у хищника, замершего перед прыжком. В них не было ни ярости, ни ревности в привычном смысле. Там было что-то глубже, холоднее. Абсолютное знание. Абсолютное разочарование. И самое страшное — приговор.

Он видел. Всё. Мою ложь. Всю мою постыдную правду: вот мои губы под чужими губами, вот моё тело, прижатое к чужому. Он видел само предательство. И этот взгляд, пронзительный и безмолвный, был страшнее любых слов. Он был моим наказанием. Здесь и сейчас. Под моросящим дождём, на грязной обочине, в мёртвой хватке человека, который, кажется, и привёл нас всех к этой точке.

Владимир, наконец почувствовав ледяную волну этого взгляда, разжал хватку и медленно, почти театрально, оторвался от моих губ. Он не обернулся сразу. Сначала он посмотрел на меня — с выражением странного, почти ликующего удовлетворения на лице.