Читать книгу - "Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева"

Он дышал. Я считала. Огоньки на набережной отражались в его глазах, делая их золотистыми, теплыми. Пульс постепенно выравнивался, сердце билось ровнее.

— Семьдесят два, — сказала я, убирая руку. — Отлично.

— Ты и пульс считаешь, — покачал он головой. — Не перестанешь быть врачом ни на минуту.

— Не перестану, — согласилась я. — Но это не значит, что я не могу быть просто женщиной. Просто женщина тоже умеет считать пульс. Особенно когда волнуется за того, кто ей дорог.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сказал:

— А теперь ты расскажи.

— О чем?

— О том, чего боишься ты. Ты все время спрашиваешь меня, лечишь меня, спасаешь меня. А сама? Чего боится Натали?

Я отвернулась к реке. Лед блестел в огнях, и в проталинах отражались звезды — настоящие или электрические, я не знала.

— Я боюсь, — сказала я медленно, — что я неудобная.

— Неудобная? — переспросил он.

— Для отношений. Для жизни с кем-то. Я работаю сутками, я прихожу домой и падаю без сил, я не умею готовить, я забываю о праздниках, я звоню маме раз в неделю и то потому, что она напоминает. Я… — я замолчала, чувствуя, как ком подступает к горлу. — У меня был жених.

— Был? — тихо спросил он.

— Да. Мы учились вместе в медицинском. Он был хирургом, я — кардиологом. Мы думали, что понимаем друг друга, потому что оба врачи. Но когда я начала работать в реанимации, когда мои дежурства стали длиннее, а свободного времени — меньше, он… он не выдержал.

— Что случилось?

— Он сказал, что я не умею быть женщиной. Что он хочет видеть рядом с собой не коллегу, не врача, который вечно пропадает в больнице, а… — я запнулась, вспоминая его слова, которые до сих пор отзывались болью, — а ту, кто будет ждать его дома с ужином. Кто будет думать о нем, а не о пациентах. Кто…

— Кто будет удобной, — закончил за меня Михаил.

— Да, — я посмотрела на него. — Удобной. Он нашел такую. Через полгода после нашего расставания женился на медсестре из его отделения. Она уволилась после свадьбы, сидит дома, растит детей. Он счастлив.

— А ты? — спросил он.

— Я… я думала, что никогда не смогу быть с кем-то. Потому что работа — это не то, что я выбираю. Это то, что я есть. Я не могу оставить пациентов, не могу перестать думать о них, не могу прийти домой и выключить голову. Я всегда буду врачом. Всегда буду пропадать в больнице. Всегда буду приходить в три ночи и падать без сил. И я думала, что никто не захочет такой жизни. Никто не захочет меня.

Я замолчала. Ветер подул с реки, холодный, влажный, и я поежилась. Михаил снял свою куртку, накинул мне на плечи. Я хотела возразить, но он не дал.

— Надень, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты заболела.

— А ты? — спросила я.

— Я мужчина. И я перенес инфаркт, а не воспаление легких. Со мной ничего не случится.

Я надела куртку. Она была большой, теплой, пахла им — свежестью и чем-то еще, что я не могла определить. Может быть, деревом, может быть, красками. Он пах домом. Тем, которого у меня никогда не было.

— Натали, — сказал он, поворачивая меня к себе. — Посмотри на меня.

Я подняла глаза.

— Мне не нужна удобная, — сказал он. — Мне нужна живая.

— Живая? — переспросила я.

— Да. Живая. Которая работает сутками, потому что спасает жизни. Которая забывает поесть, потому что думает о других. Которая приходит в три ночи и падает без сил, потому что отдала все, что у нее было. Которая не умеет готовить, потому что не умеет готовить, а не потому, что не хочет. Которая боится быть неудобной, хотя на самом деле она — самое удобное, что было в моей жизни.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— Ты неудобная, Натали, — продолжал он. — Для того, кто хочет, чтобы его жизнь была предсказуемой. Для того, кто боится ждать. Для того, кто не умеет любить по-настоящему. Но я не боюсь ждать. Я научился ждать, когда лежал в больнице и смотрел на дверь, в которую ты войдешь. Я научился ждать, когда стоял у твоей больницы и смотрел на окна, в которых горел свет. Я научился ждать, когда готовил тебе ужин и не знал, придешь ли ты сегодня или завтра. И я понял: ты стоишь того, чтобы ждать. Ты стоишь того, чтобы любить. Ты стоишь всего.

— Михаил, — я чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. — Я не знаю, смогу ли я быть такой, как ты хочешь. Я не знаю, смогу ли я измениться.

— А я и не хочу, чтобы ты менялась, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была собой. Своей работой, своими дежурствами, своей усталостью. Я хочу заботиться о тебе. Я хочу готовить тебе ужины, чтобы ты не забывала есть. Я хочу ждать тебя, чтобы ты знала, что есть куда возвращаться. Я хочу быть тем, кто будет рядом, когда ты устанешь быть сильной. Ты неудобная? Хорошо. А мне не нужна удобная. Мне нужна ты.

Я стояла и смотрела на него, и слезы текли по моим щекам, и я не вытирала их, потому что не могла. Потому что впервые за много лет я позволила себе плакать не от боли, а от счастья. От того, что меня наконец-то поняли. Приняли. Полюбили такой, какая я есть.

— Я боюсь, — прошептала я. — Я боюсь, что ты устанешь. Что ты поймешь, что я слишком сложная. Что ты захочешь ту, которая будет ждать тебя с ужином, а не ту, которая приходит в три ночи и падает без сил.

— Натали, — он взял мое лицо в ладони, вытер слезы большими пальцами. — Я лежал на холодной земле и смотрел на звезды. Я думал, что это конец. И знаешь, о чем я жалел? Не о том, что не достроил парк. Не о том, что развелся. Я жалел, что в моей жизни не было человека, ради которого стоило бы жить. А теперь он есть. Ты. И мне все равно, во сколько ты приходишь. Мне все равно, умеешь ты готовить или нет. Мне все равно, сколько ты работаешь. Потому что ты — та, ради кого я хочу дышать. Каждое утро просыпаться и знать, что ты есть. Каждый вечер ждать тебя и знать, что ты придешь. Ты — моя жизнь, Натали. Моя. Живая. Настоящая.