Читать книгу - "Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева"

Глава 8

Я не заметила, когда это началось. Наверное, с того дня, когда он сказал: «Мне нужно закончить парк к маю». Сказал спокойно, будто речь шла о том, чтобы вынести мусор или сходить в магазин. А не о том, чтобы заново выстроить аллеи, согласовать десятки документов, проконтролировать рабочих, которые вечно срывают сроки, и уложиться в бюджет, который урезали уже три раза.

Я тогда не придала значения. Май — это через два месяца. У него есть время. Он обещал беречь себя. Я поверила.

Первые две недели все было хорошо. Он приезжал ко мне после работы, привозил ужины, мы гуляли, смотрели фильмы. Его сердце билось ровно, пульс не поднимался выше семидесяти. Я измеряла давление каждый вечер — по привычке, по-врачебному, но он не возражал. Он говорил: «Ты мой личный кардиолог», и я улыбалась, потому что это было правдой. Я была его кардиологом. И его женщиной. И это казалось возможным.

Потом он начал задерживаться. Сначала на час, потом на два. Сообщения стали короче: «Задержусь, не жди». Ужины исчезли — он больше не успевал готовить. Вместо контейнеров с супами и запеканками на моем столе появлялись записки: «Закажи себе что-нибудь, я сегодня поздно». Я заказывала. Ела одна, смотрела в пустую тарелку и думала, что это временно. Что он просто доделает проект и все вернется на круги своя.

Но он не возвращался.

Я видела это по его глазам. Они стали другими — усталыми, запавшими, с темными кругами, которые не скрывал даже вечерний свет. Он приходил ко мне, садился на диван, и я видела, как он борется со сном. Как его плечи опускаются, как он трет лицо руками, как пытается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой, как струна, которая вот-вот лопнет.

— Ты устал, — говорила я.

— Нормально, — отвечал он. — Просто много работы.

— Ты ешь? — спрашивала я.

— Да, перекусываю.

— Чем? Бутербродами? Кофе? — я знала ответ, потому что чувствовала запах — горький, въевшийся в его одежду. Кофе. Много кофе. Тот самый, который я запретила ему после выписки.

— Натали, не начинай, — он отворачивался.

Я не начинала. Я молчала. Потому что не хотела быть той женщиной, которая пилит мужчину за работу. Потому что сама работала сутками и знала, как это бывает. Потому что боялась сказать лишнее, спровоцировать ссору, разрушить то хрупкое, что мы строили.

Но я видела. Видела, как он поднимается с дивана и потирает грудь — машинально, неосознанно, как делают люди, у которых когда-то там болело. Видела, как он становится бледнее, когда я измеряю давление. Видела, как пульс, который был ровным семьдесят, поднимается до восьмидесяти, потом до восьмидесяти пяти. Я видела все. И молчала.

Потому что не хотела быть вечно занятой стервой, которая всем указывает, что делать.

Однажды он не приехал вообще. Написал: «Прости, работа. Завтра увидимся». Я ответила: «Хорошо. Не работай допоздна». И осталась одна в своей пустой квартире, с вазой, в которой так и не появились цветы, и с рисунком, который лежал в ящике стола.

Я не спала в ту ночь. Сидела на кухне, пила кофе, смотрела в окно на серое небо и думала. Думала о том, что происходит. О том, что он снова убивает себя работой. О том, что его сердце — то самое, которое я слушала в реанимации, которое билось так слабо, что я боялась, что оно остановится, — снова под угрозой. О том, что я, кардиолог, который спасает чужие жизни, не могу спасти его от него самого.

Я злилась. На него — за то, что он не бережет себя. На себя — за то, что не могу сказать ему правду. На этот мир, который требует от нас быть быстрыми, сильными, успешными, даже если это убивает.

Под утро я заснула за столом, а проснулась от звонка будильника. В семь утра. Пора на работу.

Я пришла в больницу, как всегда. Обход, карты, анализы. Виктор Павлович уже сидел в кровати, шутил с медсестрами, жаловался на больничную еду. Я слушала его сердце — ровно, чисто, без шумов. Еще месяц назад я боролась за его жизнь. Теперь он выздоравливал. Я делала свое дело.

А вечером, когда я вышла из больницы, его не было. Ни машины, ни контейнера на посту, ни записки. Только короткое сообщение: «Прости, сегодня не смогу. Устал, поеду домой. Завтра увидимся».

Я стояла на крыльце, смотрела на пустую парковку и чувствовала, как внутри меня нарастает что-то темное, тяжелое. Не обида. Не злость. Страх. Холодный, липкий страх, который я знала слишком хорошо. Страх потерять.

На следующий день он приехал. Вечером, поздно, уставший. Я открыла дверь и сразу поняла, что все плохо. Под глазами синие круги, лицо серое, в одежде запах кофе и цементной пыли. Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Привет, — сказал он. — Извини, что пропал.

— Проходи, — я отступила в сторону. — Ты голоден?

— Немного. Я перекусывал.

— Кофе? — спросила я, и в моем голосе, кажется, прозвучало что-то, чего я не хотела.

— Натали, — он остановился в коридоре. — Не начинай.

— Я не начинаю, — сказала я. — Я спрашиваю, что ты ел.

— Нормально я ел. Бутерброд. Суп в столовой. Я не голоден.

— Ты бледный, — я подошла ближе, взяла его за руку. — Дай пульс.

— Натали, — он выдернул руку. — Я устал. Я не хочу, чтобы ты меня лечила. Я хочу просто побыть с тобой.

— Я и не лечу, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я просто хочу убедиться, что ты жив.

— Жив, — он прошел на кухню, сел за стол. — Жив, здоров, давление в норме. Ты же видела вчера, я тебе скидывал показатели.

Я села напротив. Смотрела на него — на его запавшие глаза, на его руки, которые дрожали, когда он брал чашку, на его грудь, которую он машинально потирал, когда садился.

— Ты сегодня пил кофе? — спросила я.

— Немного.

— Сколько?

— Натали…

— Сколько, Михаил? — мой голос стал жестче, чем я хотела.

Он помолчал. Потом сказал:

— Четыре чашки.

— Четыре, — я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. — Я же говорила тебе. После инфаркта — максимум одну. Ты убиваешь свое сердце.

— Я знаю, — он потер лицо руками. — Но у меня работа. Мне нужно сосредоточиться. Я не могу…

— Ты не можешь убивать себя работой! — я встала, чувствуя, как голос поднимается. — Ты что, забыл, как лежал в реанимации? Как я боролась за твою жизнь? Как ты сам говорил, что хочешь жить