Читать книгу - "Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева"

Его звали Виктор Павлович. Шестьдесят три года, бывший военный, крепкий, коренастый, с седыми висками и тяжелым взглядом. Он поступил с обширным инфарктом миокарда, и первые сутки я не отходила от его кровати. Давление падало, кардиограмма показывала страшные цифры, и каждый раз, когда монитор начинал пищать, я чувствовала, как время останавливается.

— Наталья Сергеевна, — сказала мне Настя на второй день, когда я вышла из реанимации, потирая онемевшие пальцы, — вы бы поели. Вы с утра ничего не ели.

— Потом, — отмахнулась я.

— Вы так говорите всегда, — вздохнула Настя. — Но сейчас у вас есть еще кое-кто, кто за вас волнуется.

Я подняла голову. Настя кивнула в сторону окна. Я посмотрела — на улице, у больничного крыльца, стояла знакомая темно-синяя машина. Михаил. Он обещал заехать после обеда, привезти мне что-то поесть — я сказала, что не нужно, но он все равно приехал.

— Он уже час ждет, — сказала Настя. — Я ему говорила, что вы заняты, но он сказал, что подождет.

Я посмотрела на часы. Час. Он ждал меня целый час, зная, что я в реанимации, что я не могу выйти, что я, возможно, не выйду еще долго. И все равно ждал.

— Скажите ему… — начала я и замолчала. Что я могла ему сказать? «Подождите еще»? «Уезжайте»? «Я не знаю, когда освобожусь»?

— Я скажу, что вы скоро, — улыбнулась Настя и убежала.

Я вернулась в реанимацию. Виктор Павлович лежал на кровати, подключенный к мониторам, и его лицо было серым, как мартовское небо. Я посмотрела на кардиограмму — улучшение было, но незначительное. Нужно было менять тактику лечения. Нужно было вызывать кардиохирурга. Нужно было думать. А я стояла у окна и смотрела на темно-синюю машину, которая не уезжала.

Я вышла из реанимации только в шесть вечера. Михаил все еще был там. Сидел в машине, смотрел в телефон, но, когда я появилась на крыльце, вышел и пошел ко мне.

— Натали, — сказал он, и в его голосе не было упрека. Только беспокойство. — Ты как?

— Устала, — призналась я. — Извини, я не могла выйти.

— Я знаю. Настя сказала. — Он протянул мне пакет. — Здесь ужин. Я приготовил. Ешь сегодня, не откладывай.

Я заглянула в пакет. Там был контейнер с супом, второй — с овощами и курицей, третий — с каким-то десертом. И записка: «Не забудь поесть. М».

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего у меня защемило сердце. Забота. Простая, человеческая, без пафоса. Он не просил меня бросить все и пойти с ним. Он не обижался, что я заставила его ждать пять часов. Он просто привез мне еду, потому что знал, что в больнице я забываю о себе.

— Спасибо, — сказала я. — Ты не должен был…

— Должен, — перебил он. — Ты спасаешь жизни. Кто-то должен спасать твою.

Я улыбнулась, и впервые за этот долгий день улыбка получилась настоящей.

— Иди, — сказал он. — Ешь и отдыхай. Завтра я приеду снова.

— Михаил, — я взяла его за руку. — Ты не обижаешься? Что я не могу… что у меня нет времени…

— Натали, — он прижал мою руку к своей груди, и я почувствовала, как бьется его сердце. Ровно, сильно, уверенно. — Я ждал тебя пять часов. И готов ждать сколько угодно. Потому что ты того стоишь. А теперь иди. Завтра будет новый день.

Я пошла в ординаторскую, неся пакет с ужином, как самую большую ценность. Настя уже ушла, дежурный врач был в палатах, и я осталась одна. Открыла контейнеры. Суп был еще теплым — он, наверное, специально укутал их, чтобы не остыли. Овощи с курицей — аккуратно нарезанные, аппетитные. Десерт — какой-то творожный пудинг, легкий, воздушный.

Я ела и чувствовала, как усталость отступает. Не потому, что еда была вкусной — хотя она была вкусной, — а потому, что в ней было что-то большее. Забота. Внимание. Любовь, которую он вложил в эти контейнеры, когда готовил для меня.

Я достала телефон, написала: «Спасибо. Было очень вкусно. Ты готовишь удивительно».

Ответ пришел через минуту: «Я учился. После инфаркта пришлось пересмотреть питание. Оказалось, что готовить полезную еду — это искусство. Я рад, что тебе понравилось. Спокойной ночи, Натали. Не работай слишком долго».

Я посмотрела на контейнеры, на его записку, на рисунок, который всегда лежал в ящике стола — я не могла оставить его дома, мне нужно было, чтобы он был рядом. И подумала: может быть, это и есть счастье? Не в грандиозных жестах, не в словах, которые произносят в кино. А в контейнере с супом, который он привез, потому что знал, что я забываю поесть. В ожидании, которое длится пять часов, и он не злится. В его сердце, которое бьется ровно под моей рукой.

Я убрала контейнеры, закрыла ящик с рисунком и пошла проверять Виктора Павловича.

Следующие дни были такими же. Я приходила на работу, и меня ждал он. Не всегда — у него была своя работа, стройка, проекты, которые он доделывал после больницы. Но он находил время. Привозил мне обеды, подвозил до дома, когда я выходила за полночь, и ни разу не сказал: «Ты слишком много работаешь». Хотя я знала, что он думал именно так.

Виктор Павлович шел на поправку медленно, но верно. Я меняла тактику лечения, консультировалась с кардиохирургами, подбирала лекарства. Это была та работа, которую я любила — сложная, требующая всего меня. Но теперь у меня было еще кое-что. То, что я не могла отдать работе. То, что я берегла, как хрупкий цветок, который только начал распускаться.

Однажды вечером, когда я выходила из больницы, у крыльца меня ждал Михаил. Он стоял, прислонившись к машине, и в руках у него был пакет.

— Опять обед? — спросила я, подходя.

— Не только, — он протянул мне пакет. — Открой.

Я заглянула. Внутри, помимо привычных контейнеров, был сверток. Я развернула — и ахнула. Это была акварель. Небольшая, размером с ладонь, но такая живая. На ней был нарисован вид из окна моей ординаторской — тот самый, на который я смотрела сотни раз. Но на рисунке за окном было не серое небо и голые деревья, а поле, залитое солнцем, и на нем — ромашки. Белые, бесконечные.

— Чтобы ты не забывала, что весна скоро, — сказал он. — Я знаю, у тебя тяжелый пациент. Я знаю, ты устаешь. Но ты справишься. Ты сильная.

Я смотрела на рисунок и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от