Читать книгу - "Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева"

усталости. От того, что он понимал. Он не говорил: «Брось все, отдохни, ты слишком много работаешь». Он просто был рядом. Привозил еду. Рисовал мне весну. Ждал, сколько нужно.

— Михаил, — сказала я. — Я не знаю, как тебя благодарить.

— Не надо, — он обнял меня, прижал к себе. — Просто будь. И ешь, пожалуйста, вовремя. Я волнуюсь.

Я уткнулась носом в его плечо. Пахло от него свежестью и чем-то еще, что я не могла определить — может быть, красками, может быть, деревом. Он пах домом. Тем, которого у меня никогда не было.

— Я постараюсь, — сказала я.

— Знаю, — он поцеловал меня в макушку. — Поехали, отвезу тебя домой. Ты сегодня рано.

— Виктор Павлович стабилен, — сказала я. — Я могу уйти пораньше.

— Чудо, — улыбнулся он.

Мы сели в машину, и я всю дорогу держала его руку. Смотрела на его профиль, освещенный огнями города, и думала о том, как быстро все изменилось. Еще месяц назад я не знала этого человека. А теперь не представляла, как жила без него.

В отделении, конечно, все заметили. Настя первая начала подшучивать:

— Наталья Сергеевна, а что это у вас сегодня за контейнеры такие красивые? Неужели сами готовить начали?

— Нет, — ответила я, чувствуя, как краснею. — Друзья помогают.

— Друзья? — Настя хитро прищурилась. — А друг из пятой палаты, случаем, не тот самый?

— Настя, — строго сказала я, — у вас работа есть?

— Есть, есть, — засмеялась она и убежала.

Но это было только начало. Леночка, моя интерн, тоже заметила перемены. Она пришла ко мне в ординаторскую с очередным вопросом по терапии и, увидев на столе контейнеры и маленькую акварель, замерла.

— Наталья Сергеевна, это… — она запнулась. — Это тот самый пациент? Который рисовал?

— Леночка, — сказала я, — мы обсуждаем терапию или мою личную жизнь?

— Извините, — она покраснела. — Просто это так красиво. И он, кажется, очень заботится о вас.

— Леночка, — вздохнула я. — Давай вернемся к кардиограмме.

Но она была права. Он заботился. Каждый день. Каждый вечер. Я выходила из больницы, и меня ждала либо его машина, либо контейнер на посту, если он не мог приехать. В контейнерах были супы, салаты, запеканки, пудинги — все полезное, вкусное, приготовленное с душой. Я никогда не ела так хорошо. И никогда не чувствовала себя так… нужной.

Однажды в ординаторскую зашел Семен Борисович. Я как раз доставала контейнер с обедом — сегодня был тыквенный суп и куриные котлеты на пару.

— Наталья Сергеевна, — сказал он, садясь напротив. — Я не хочу вмешиваться, но…

— Но? — я подняла голову.

— Пациент Воронцов. Он часто бывает у больницы. Коллеги заметили.

Я положила ложку. Сердце забилось быстрее.

— Семен Борисович, — начала я, — я понимаю, что это может выглядеть…

— Вы выглядите счастливой, — перебил он. — Я не видел вас такой за все годы, что мы работаем вместе.

Я замолчала. Не ожидала такого.

— Я не буду читать вам нотации об этике, — продолжил он. — Вы взрослый человек и прекрасный врач. Я знаю, что вы не допустите, чтобы личные отношения повлияли на вашу работу. Но я хочу спросить: вы уверены, что это то, что вам нужно?

— Не уверена, — честно ответила я. — Но я хочу попробовать. Он… он другой. Он не просит меня быть кем-то другим. Он просто… рядом.

Семен Борисович посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Хорошо. Я скажу коллегам, чтобы не сплетничали. А вы… берегите себя. И его. Он хороший человек, этот ваш архитектор. Я видел его рисунки. У него доброе сердце.

— Спасибо, Семен Борисович, — сказала я, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Не за что, — он встал. — А теперь ешьте, пока суп не остыл. И скажите вашему кавалеру, чтобы он привозил вам зелень. Витамины весной нужны.

Я засмеялась. Впервые за долгое время — легко, свободно.

Но были дни, когда я не могла видеть Михаила. Когда Виктор Павлович давал осложнения, и я ночевала в больнице, не выходя из реанимации. Тогда Михаил оставлял контейнеры на посту, и Настя передавала мне их вместе с записками. «Держись. Я рядом. Позвони, когда сможешь». Я складывала эти записки в ящик стола, рядом с рисунками, и в самые тяжелые минуты перечитывала их.

В один из таких дней Виктору Павловичу стало совсем плохо. Давление упало до критического, кардиограмма показывала повторный инфаркт. Я работала как автомат — лекарства, капельницы, контроль, вызов кардиохирурга. Вокруг меня бегали медсестры, интерны, кто-то плакал, кто-то кричал, а я стояла у кровати и смотрела на лицо Виктора Павловича — серое, землистое, почти мертвое.

«Не умирай, — думала я. — Не смей умирать. Я не отпущу».

Операция длилась четыре часа. Я стояла в коридоре, прислонившись к стене, и смотрела на дверь. В голове был вакуум. Никаких мыслей. Только ожидание.

Когда кардиохирург вышел и сказал: «Жить будет», — я почувствовала, как ноги подкашиваются. Я села на стул, закрыла лицо руками и выдохнула. Выдохнула тот страх, который держала в себе все эти дни.

Телефон завибрировал. Сообщение от Михаила: «Как ты? Я у больницы. Не уеду, пока не увижу тебя».

Я посмотрела на часы. Три часа ночи. Он ждал с вечера.

Я спустилась вниз, вышла на крыльцо. Он стоял у машины, кутаясь в куртку. Увидел меня и пошел навстречу.

— Натали, — он обнял меня, прижал к себе. — Ты дрожишь.

— Все хорошо, — сказала я, чувствуя, как его тепло разливается по всему телу. — Он жив. Операция прошла успешно.

— А ты? — спросил он. — Ты как?

— Я… — я подняла на него глаза. — Я устала. Я боюсь. Я боюсь, что не справлюсь. Что он умрет. Что я не смогу…

— Тш-ш-ш, — он прижал меня к себе крепче. — Ты справилась. Он жив. Ты спасла его. А теперь давай я отвезу тебя домой. Ты должна отдохнуть.

— Я не могу, — сказала я. — Мне нужно быть в отделении. Вдруг…

— Натали, — он взял мое лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. — Ты сделала все, что могла. Сейчас за ним наблюдают дежурные врачи. Если что-то случится, тебе позвонят. А ты сейчас поедешь домой, примешь душ, поспишь хотя бы несколько часов. И завтра вернешься. Сильной. Отдохнувшей. Потому что если ты свалишься, кто будет его лечить?

Я смотрела в его серые глаза и чувствовала, как сопротивление тает. Он был прав. Я знала, что он прав. Но привычка быть сильной, быть той, кто не уходит, пока пациент не вне опасности, была сильнее.

— Я боюсь, — сказала я. — Если я уйду, а он…

— Он не умрет, — твердо сказал Михаил. — Ты сделала все возможное. Теперь нужно довериться другим. Как ты доверяешь мне?