Читать книгу - "Сжечь ведьму! Или согреть её сердце! - Елена Кара"

Зал был огромным, тёмным, с потолком, уходящим далеко ввысь.

На стенах из серого гранита собирались капельки влаги, которые стекали, оставляя тёмные подтёки, похожие на слёзы. Вдоль стен выстроились рыцари в полном облачении.

Они стояли абсолютно неподвижно, и можно было принять их за статуи, если бы не глаза, которые блестели из под забрал.

Мои доспехи были безупречны. Каждая пластина отполирована до зеркального блеска. Я потратил на это два часа этим утром, сидя на полу своей кельи, натирая металл промасленной тряпкой. Это был ритуал.

На бедре — меч в ножнах. Рукоять обмотана кожей, пропитанной потом моих ладоней. Я знал каждую царапину на этом мече. И каждая из них — чья-то смерть или спасение.

* * *

Воспоминание нахлынуло совершенно неожиданно.

Мне девять лет.

Большой дубовый сундук с коваными петлями стоит в углу спальни родителей, и в нём хранятся зимние одеяла. Я залез сюда, потому что мама сказала: «Спрячься и не выходи, что бы ты ни услышал. Обещай мне, Дамиан. Обещай, что ты останешься жив».

Я пообещал, и теперь сижу в темноте, среди шерстяных одеял, которые пахнут лавандой и мамиными руками. Колени прижаты к груди. Рука зажимает рот, чтобы случайно не закричать. Я не дышу, стараюсь не дышать.

Снаружи происходит что-то ужасное.

Я слышу голоса. Мамин — тихий, твёрдый, хотя я чувствую, что ей страшно. И женский, хриплый, срывающийся на визг. Женщина, которую мама пустила в дом. Она пришла вчера вечером, прося ночлега. Худая, с жёлтыми глазами и руками, которые дрожали, когда она брала хлеб.

Мама её накормила. Дала чистую постель. Сказала мне: «Мы должны помогать тем, кому некуда идти, Дамиан. Это главное».

А теперь эта женщина кричит:

— Не подходи! Не трогай меня! Я знаю, кто ты! Ты из Ордена! Ты хочешь сдать меня!

— Успокойся, — говорит мама. — Я не из Ордена. Я такая же, как и ты, и просто хочу, чтобы ты отдала мне нож.

Я представляю длинный кухонный нож с деревянной рукоятью, которым мама режет хлеб по утрам.

Звук удара.

Мама вскрикивает. Не громко, а скорее удивлённо, как будто её толкнули, а не ударили ножом.

— Мама! — хочу крикнуть я, но руки сами зажимают рот ещё крепче. Я не должен выдать своё присутствие. Я обещал.

Слышится глухой стук, какой бывает при падении, что-то опрокидывается, и я понимаю, что это кувшин с водой разбивается о пол.

— Нет... нет, нет, нет... — шепчет мама. Её голос слабеет. — Дамиан... Дамиан...

Она зовёт меня. Она знает, что я в сундуке. Она зовёт меня, и каждый звук её голоса словно гвоздь, вбитый в моё сердце.

Я не выхожу. Я обещал сидеть тихо. Я должен остаться в живых.

Женщина что-то бормочет, роняет нож, я слышу звон металла о камень пола, и убегает. Дверь хлопает.

Тишина.

Мама больше не зовёт меня по имени.

Я лежу в сундуке ещё долго. Может быть, час. Может быть, два. Сквозь аромат лаванды внутрь сундука просачивается ещё один запах.

Я знаю, что это. Я уже знаю.

Когда я наконец вылезаю, мама лежит на полу. Глаза открыты. Она смотрит в потолок. Вода из разбитого кувшина смешалась с кровью и растеклась по камням, образовав тёмную лужу.

Я сажусь рядом. Беру её руку. Она ещё тёплая.

— Мама, — говорю я. — Я здесь. Я не вышел. Я жив.

Она не отвечает. Она больше никогда не ответит.

Глава 3

Глава 3

— Дамиан Росс.

Голос канцлера Варена вырвал меня из воспоминаний, и я моргнул, пытаясь прийти в себя.

Зал Совета, серый камень, свечи, неподвижные рыцари вдоль стен.

Я поднял голову.

Лорд Варен сидел на возвышении, облачённый в чёрный бархат с серебряной вышивкой. Его лицо было бледным, почти прозрачным, как пергамент, натянутый на череп. Глаза запали глубоко, окружённые тёмными кругами, но в них горит лихорадочный блеск. Он выглядит как измождённый пророк, который предсказал конец света и теперь наслаждался тем, что оказался прав.

Рядом с ним, на троне, полулежит король Альдрик.

Я видел короля раньше: на парадах, на приёмах, на портретах в ратушах. Он высокий, сильный мужчиной с громким смехом и руками, которые могли согнуть подкову. Сейчас от того человека не осталось ничего.

Альдрик лежит, укрытый меховым одеялом, хотя в зале достаточно тепло. Его кожа приобрела серовато восковой оттенок, как у покойника, которого ещё не успели похоронить. Грудь тяжело, со свистом вздымается, будто воздух проходит через забитые песком трубы. По шее, от воротника рубашки к челюсти, ползут тёмные прожилки.

Яд.

Я не мог сказать, какой именно, но я видел достаточно отравленных за годы службы, чтобы узнать эту картину. Это не проклятие. Проклятия выглядят иначе, они светятся и пульсируют.

Яд — это совершенный убийца, если не найти противоядие.

Но для этого надо знать, что именно использовал отравитель.

Придворные врачи не пожелали признать своё бессилие и просто развели руками: «Это не болезнь и не отравление. Это порча». И Варен кивал с трагическим видом, потому что «порча» означало «ведьма», а «ведьма» означало, что Орден получит карт-бланш.

Варен медленно поднялся. В его руках был свиток, который он держал так бережно, будто это была священная реликвия.

— Сегодня утром, во время королевской охоты, произошло несчастье, — правильно поставленный голос канцлера дрогнул, как будто от скорби. — Его Величество сделал глоток вина из фляги... и тут же почувствовал слабость. Силы покинули его. Взгляд помутился. Он едва не упал с коня. Я смог обнаружить ведьму, которая прокляла нашего повелителя, но не смог её схватить. Ей удалось навести морок и скрыться.

Варен сделал паузу, обводя зал тяжёлым взглядом. Рыцари не шевелились. Я чувствовал, как их взгляды сверлят мне спину.

— Мы обыскали местность, — продолжил канцлер, понизив голос до зловещего шёпота, который, тем не менее, разносился по всему залу. — Но ничего не нашли. Наши лучшие живописцы нарисовали её портрет, и я подтверждаю, что именно эта женщина навела порчу на нашего короля.

Он развернул свиток. На пергаменте была изображена молодая девушка в простом платье, с плетёной корзиной в руках. Она прижималась к дереву, и её поза наводила на мысли о загнанном звере: плечи сжаты, голова втянута, глаза огромные.

Рыжие волосы. Даже на рисунке они выглядели дикими, непокорными, как языки пламени, которые не может укротить ветер.

Я помотрел на