Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

рубашку (его, на самом деле, — я стащила, потому что она пахла грозой, а мне нравился этот запах).

— Ты знаешь, — сказал он. — Раньше мои сны были — серыми. Тусклыми. Как пыль. А теперь — цветные. Как будто ты принесла краски. В мою голову. В мой сон. В мою жизнь.

Я села рядом. Положила голову на его плечо. Он был тёплым — всегда тёплым, всегда горячее нормального, как печка, которую забыли выключить. И мне было хорошо. Тепло. Спокойно. Так спокойно, как не бывало никогда раньше — ни в каморке на третьем этаже, ни в библиотеке, ни дома у мамы.

Потому что спокойствие — не отсутствие тревоги. Спокойствие — присутствие того, с кем тревога делится пополам.

И он — делил. Всё. Свои сны и кошмары. Своё горе и радость. Своё прошлое и настоящее. Делил — со мной. И я — с ним.

Мост. В обе стороны. Каждую ночь. Каждый сон.

Глава 27. Запах старых книг (и новая работа для дракона)

Мастер Рувен пришёл с предложением на третьем месяце. Он сидел напротив Вейрена в читальном зале, и его серебристые глаза блестели тем особенным блеском, который появлялся, когда мастер Рувен замышлял что-то масштабное.

— Реставрация, — сказал он. Одно слово. И замолчал. Ждал реакции.

Вейрен смотрел. Молча. По-драконьи.

Мастер Рувен продолжил.

— В архивном крыле — ты знаешь, Лиара там работает — есть секции, в которые мы не заходили десятилетиями. Секции Е, Ж и З. Там хранятся книги третьей эпохи — рукописи, хроники, трактаты. Многие — повреждённые. Многие — на языках, которых мы не знаем. Многие — магические, с защитой, которую мы не можем снять. — Пауза. — Ты знаешь эти языки. Ты знаешь эту магию. Ты жил в ту эпоху.

Вейрен не двигался. Не моргал. Не дышал, кажется. Но что-то в нём — изменилось. Что-то тонкое, едва уловимое, как сдвиг температуры в воздухе. Интерес. Живой, настоящий, нераспознанный ещё им самим — интерес.

— Я предлагаю, — продолжил мастер Рувен, — тебе работу. Реставратора. Консультанта. Хранителя. Как хочешь назвать. Суть: ты берёшь эти книги — старые, повреждённые, непонятные — и возвращаешь их к жизни. Переводишь, восстанавливаешь, снимаешь защиту. Делаешь их — читаемыми. Доступными. Живыми.

Тишина. Длинная. Тяжёлая. Из тех тишин, в которых принимаются решения.

— Я не реставратор, — сказал Вейрен. Тихо. Неуверенно.

— Ты — дракон, который провёл тысячу лет в библиотеке. — Мастер Рувен улыбнулся. — Ближе реставратора не бывает.

Вейрен посмотрел на меня. Я сидела за соседним столом, с пергаментом и каталожными карточками, и делала вид, что не слушаю (слушала, конечно). В его глазах — вопрос. Не «стоит ли?». Вопрос глубже, страннее: «Могу ли я? Имею ли право? Быть частью этого мира? Работать? Жить — не ожиданием, а жизнью?»

Я кивнула. Едва заметно. Только для него.

Он повернулся к мастеру Рувену.

— Хорошо, — сказал он. И в этом «хорошо» — было всё. Принятие. Решение. Шаг — из тысячелетнего ожидания в настоящее.

Первый день работы.

Сектор Е. Нижний уровень. Там, куда свет не доходил даже днём, и пыль лежала слоями, и книги стояли (или лежали, или висели — некоторые были прикованы к полкам цепями, магическими и обычными) — мёртвые, забытые, заброшенные.

Вейрен вошёл. И — замер. Стоял, вдыхая. Запах. Старые книги пахнут иначе, чем новые, — глубже, сложнее, с нотами кожи и пергамента и клея и чернил и времени. Времени — как отдельного ингредиента, как специи, которую добавляет только вечность.

Он трогал корешки. Медленно. По одному. Как трогают лица давно не виденных друзей. Узнавая. Вспоминая.

— Эту, — сказал он, доставая с полки тяжёлый фолиант в чёрном переплёте. — Я знаю эту книгу. «Хроника Серебряных Потоков», Оэлис Тар. Написана в четыреста пятидесятом году третьей эпохи. Считалась утерянной.

Он открыл. Страницы были — чёрными. Не от чернил — от времени. Текст, когда-то золотой, потемнел до неразличимости. Буквы слились с фоном, как тени — с ночью.

— Защитное заклинание, — сказал Вейрен. — Старое. Из клана Серебряных. Текст скрывается от чужих глаз. Нужен — ключ.

— Какой ключ?

Он положил ладонь на страницу. Закрыл глаза. И — запел. Тихо. Еле слышно. Не ту песню, не мою — другую. Короткую, острую, как ключ в замке. Три ноты. Четыре. Пять.

Под его ладонью — текст проступил. Золотой. Яркий. Живой. Как будто кто-то зажёг свет внутри страницы.

Я стояла рядом и не дышала. Потому что — вот оно. Вот зачем он тысячу шестьсот лет собирал знания, запоминал языки, хранил в голове мелодии-ключи и формулы-замки. Не для себя. Для этого момента. Для того, чтобы стоять в пыльном подвале библиотеки и возвращать мёртвые книги к жизни.

Он не ждал меня.

Вернее — ждал. Но не только меня. Он ждал момента, когда его знания — станут нужными. Когда его тысяча шестьсот лет — перестанут быть пустым ожиданием и станут — ресурсом. Инструментом. Даром.

Мастер Рувен стоял в дверях сектора Е и смотрел. Его серебристые глаза — блестели. Не от света. От того, что он увидел — библиотекаря. Настоящего. Того, кто понимает книги не разумом — душой.

— Он нашёл своё место, — тихо сказал мастер Рувен. Мне. Только мне.

Да. Нашёл.

Среди книг. Среди пыли. Среди запаха, который пахнет — как он. Как гроза. Как мёд. Как вечность.

Рядом со мной.

Глава 28. Первый дождь (и что случается, когда дракон мокнет)

Дождь на Эль-Наре — событие. Не потому что редкость (хотя на плавающих островах осадки — дело непредсказуемое и часто неуместное). А потому что дождь на высоте — это не мелкая морось, к которой привыкли жители наземных городов. Это — стена воды. Плотная, шумная, горизонтальная (ветер на высоте несёт дождь не сверху вниз, а поперёк, как пригоршню серебряных монет, брошенных в лицо).

Вейрен вышел на крыльцо (мы по-прежнему сидели на крыльце каждый вечер — привычка Аэн-Тариса, перенесённая на академию; только вместо крыльца дома теперь была скамейка у северного входа библиотеки, с видом на облака и маяки). Дождь начался внезапно — из ниоткуда, как обвал. Небо потемнело. Воздух загустел. И — хлынуло.

Я отскочила под козырёк. Инстинкт сухопутного существа — прятаться от воды.

Он — нет. Он стоял. Под дождём. Запрокинув голову. С закрытыми глазами. Вода текла по его лицу, по волосам, по рубашке (которая мгновенно промокла и прилипла к телу, и я заставила себя не смотреть, а потом — не заставила). Он стоял и