Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

каждую секунду действием, словом, мыслью. Мы боимся пустоты. Мы боимся тишины.

Он — не боялся. Он жил в тишине тысячу шестьсот лет. Тишина была его домом, его стихией, его языком. И он учил меня — не словами, просто своим присутствием — что тишина не пустая. Что в тишине — больше, чем в шуме. Что иногда самый важный разговор — тот, в котором никто не говорит.

Второе. Терпение. Не человеческое терпение — драконье. Человеческое терпение — ждать пять минут в очереди. Или час в пробке. Или неделю — результатов анализов. Драконье терпение — ждать тысячу лет. Не потому что хочешь. Потому что можешь. Потому что ожидание — не мучение, а состояние. Как дыхание. Ты не мучаешься от того, что дышишь. Ты просто — дышишь.

Он ждал — как дышал. И этому я тоже училась. Не торопить. Не подгонять. Не тянуть время за хвост, крича «быстрее!». Позволять вещам случаться — в своём ритме, в своё время, в свою минуту.

Третье. Красота.

Он видел красоту. Всюду. В вещах, которые я считала обычными, — в трещинах на стене, в пятне света на полу, в форме облака, в изгибе ветки. Он останавливался посреди коридора и смотрел на то, как пыль танцует в солнечном луче, и его глаза — серебристо-синие, огромные, древние — светились, и я понимала: для него пыль в солнечном луче — прекрасна. Не красива. Прекрасна. Со всей глубиной, которую это слово несёт.

Тысяча лет в темноте. Каждый луч света — подарок. Каждый цвет — праздник. Каждый запах — открытие.

Он учил меня видеть мой собственный мир — тем, каким он видел его. Свежим. Ярким. Невозможным.

И четвёртое. Самое важное. То, чему невозможно научить словами, а можно только — прожить.

Любить без условий.

Не «любить если». Не «любить когда». Не «любить потому что». Просто — любить. Как дышать. Как ждать. Как быть.

Он любил меня — не за что-то. Не за серые глаза, не за запах книг, не за то, что я пришла. Он любил меня — потому что я есть. И всё. Точка.

И я учила его — в ответ. Любить мир, который изменился. Любить людей, которых он не знал. Любить утро, и кашу, и ботинки, и пуговицы, и шум коридоров, и стук каблуков, и запах магических удобрений из оранжерей.

Любить — жизнь. Снова. После тысячи лет сна.

Глава 24. Мама прилетела (и мир не рухнул)

Она приехала через три недели после моего возвращения. Без предупреждения. Без письма. Без голубя, посыльного или магического уведомления. Просто — появилась. На пороге моей каморки. В шесть утра. С корзиной, в которой были: зелье от простуды, три банки варенья, тёплые носки и лицо, готовое к бою.

— Мама, — сказала я.

— Лиара, — сказала она.

Мы стояли по разные стороны порога и смотрели друг на друга. Она — маленькая, круглая, с волосами цвета пшеницы, убранными в тугой узел, с глазами (серыми, как у меня, — теперь я знала, откуда) — сердитыми, тревожными, любящими. Я — заспанная, в ночной рубашке, с книгой в руках (я читала перед сном — не его дневник, нет, одну из его историй, ту, где героиня похожа на меня, только храбрее и с лучшей причёской).

— Где он? — спросила мама. Без предисловий. Без «как ты?», без «я волновалась», без «почему не писала». Сразу к делу.

— Мама...

— Где. Он.

За моей спиной раздался звук. Тихий, осторожный. Скрип половицы. Шорох ткани. Вейрен вышел из-за ширмы (мы поставили ширму посреди каморки — он спал за ней, на полу, свернувшись; я — на кровати; это было неловко, тесно и абсолютно необходимо, потому что он не мог спать дальше двадцати шагов от меня, а я — не хотела).

Он стоял за моей спиной. Босой (сандалии — у двери). В тёмной рубашке на завязках (расстёгнутой — он застёгивался только при посторонних, а мы были дома). С волосами, спутанными после сна. С глазами, которые ещё не привыкли к свету.

Мама посмотрела на него.

Он посмотрел на маму.

Тишина. Густая. Как варенье в её корзине.

Мама была маленькой. Она доставала Вейрену до середины груди. Она была круглой, мягкой, пшеничной, пахнущей травами и домашним хлебом. Он был — длинным, тёмным, острым, пахнущим грозой и камнем. Они были — противоположностями. Двумя мирами, которые никогда не должны были встретиться.

Мама сощурилась. Оценивающе. Тем самым маминым взглядом, который я знала с детства, — взглядом, который измеряет, взвешивает, определяет. Стоишь ли ты внимания моей дочери. Достоин ли.

Вейрен — стоял. И не отводил глаз. Не потому что был храбрым (хотя — тысяча лет одиночества требует определённого мужества). Потому что — понял. Понял, кто стоит перед ним. Мать. Та, кто любит мою дочь так же безусловно, как я. Та, чьё мнение — не просто мнение, а — закон гравитации. Неоспоримый. Неизбежный.

— Здравствуйте, — сказал он. Голосом, который старался быть твёрдым, но дрожал. Как у студента перед экзаменом. Как у ребёнка, которого поймали за воровством конфет.

Мама не ответила. Поставила корзину на пол. Прошла мимо меня. Подошла к нему. Задрала голову (он был выше на голову с лишним).

И — подняла руку. И потрогала его щёку. Двумя пальцами. Как трогают ткань на рынке — проверяя качество.

Вейрен — замер. Его зрачки расширились до предела. Никто, кроме меня, не прикасался к нему с момента пробуждения. Никто. А тут — маленькая женщина с корзиной варенья.

Мама опустила руку. Посмотрела на меня. Потом — на него. Потом — снова на меня.

— Тёплый, — сказала она. Одно слово. Констатация факта. Как будто проверила батарею отопления.

— Мама...

— И худой, — добавила она. Строго. — Лиара, ты его кормишь?

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Он... не любит ложки.

Мама фыркнула. Развернулась. Прошла к столу (крошечному, шаткому, заваленному книгами). Сдвинула книги. Достала из корзины банку варенья. Открыла. Поставила перед Вейреном. Рядом — хлеб (откуда хлеб в корзине? Мама всегда носила хлеб, на случай если кому-нибудь вдруг понадобится покормить).

— Ешь, — сказала она. Тоном, который не допускал возражений.

Вейрен посмотрел на варенье. Потом — на маму. Потом — на меня. В его глазах — паника. Чистая, искренняя, тысячелетняя паника дракона, которого кормят.

— Руками можно, — тихо добавила мама. И — улыбнулась. Краем рта. Маленькой, хитрой, мягкой улыбкой.

Он — ел. Руками. Хлеб с малиновым вареньем. Малина текла по пальцам, по подбородку, капала на рубашку.