Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

глазах, — были «выходящими за рамки известных параметров». Его магический фон превышал любые зафиксированные показатели. Не в два раза. Не в десять. В порядки. Как будто тысяча лет сна не ослабила его магию, а — сконцентрировала. Как алмаз, который становится твёрже от давления.

Профессор Таэрин — историк, специалист по третьей эпохе, маленький нервный мужчина с усами, которые шевелились независимо от остального лица, — приходил каждый день. С блокнотом. С вопросами. С безумным блеском в глазах фанатика.

Вейрен отвечал. Медленно. Осторожно. Подбирая слова — не потому что скрывал, а потому что его язык был старым, его термины — устаревшими, его понятия — другими. Он описывал мир, которого больше не существовало. Острова, которые утонули. Кланы, которые вымерли. Традиции, которые забыли.

Я сидела рядом. Всегда. Потому что без меня — он замолкал окончательно. С моей рукой на его колене (под столом, невидимо для остальных) — говорил. Тихо, но — говорил.

Связь аэль. Якорь. Я была его якорем в новом мире — тёплой, привычной, единственной знакомой точкой в океане незнакомого. Без меня — он тонул. Со мной — плыл. Медленно, неуверенно. Но — плыл.

Студенты реагировали по-разному. Некоторые — с восторгом (полукровки, для которых древний чистокровный дракон был живой легендой). Некоторые — с опаской (что нормально — он был в десять раз старше самого старого преподавателя академии). Некоторые — с навязчивым любопытством, которое граничило с бестактностью.

Одна студентка — полукровка из солнечного клана, золотоволосая, громкая, с привычкой задавать вопросы, не дожидаясь разрешения, — подошла к нему в коридоре и спросила:

— Правда, что вы спали тысячу лет? Как это — тысячу лет? Вам снилось что-нибудь?

Вейрен посмотрел на неё. Долго. Студентка начала бледнеть (он не пугал — просто смотрел, но его взгляд был тяжёлым, как каменная плита).

Потом — ответил.

— Да. Снилось.

— Что?

Пауза.

— Она.

Он посмотрел на меня. Я стояла в трёх шагах, с книгами под мышкой, с чернильным пятном на носу (я всегда умудрялась перепачкаться, не знаю как). Он посмотрел на меня — и его глаза стали мягкими. Мягче, чем я видела их когда-либо. Мягче, чем свет рыбок в гроте. Мягче, чем мох на крыше дома.

Студентка посмотрела на меня. Потом на него. Потом — заплакала. Просто так. Без причины — или с причиной, которая не требовала объяснений.

— Красиво, — сказала она, шмыгая носом. — Извините.

И убежала.

Вейрен посмотрел ей вслед. Потом — на меня.

— Что я сделал? — спросил он. С тем выражением искреннего непонимания, которое бывает у людей (или драконов), когда они не осознают, какое впечатление производят.

— Ничего, — сказала я. — Ты просто — ответил честно.

Он нахмурился. Как будто «ответить честно» — было самым сложным и самым простым, что можно сделать.

Может, так и было.

Мастер Рувен предоставил Вейрену доступ к библиотеке. Полный, неограниченный, без расписания и без ограничений. Вейрен исчезал там на часы. Сидел в читальном зале — огромный, тёмный, чужеродный среди маленьких деревянных столов и хрупких стульев (которые он ломал с удручающей регулярностью) — и читал. Всё подряд. Историю, науку, литературу, газеты, объявления, расписание занятий. Он впитывал информацию, как губка — воду. Тысяча лет мира, прошедшего без него. Тысяча лет событий, открытий, войн, рождений, смертей.

Иногда я находила его в закрытой секции — ночью, при свете одного магического фонарика, — с книгой на коленях и слезами на лице. Не плакал — просто слёзы текли, тихо, неосознанно, как если бы тело реагировало на прочитанное раньше, чем разум успевал осмыслить.

Он читал о гибели кланов. О войнах, которые он проспал. О мире, который изменился до неузнаваемости.

И молчал.

А я сидела рядом. И держала его за руку. И молчала тоже.

Потому что иногда — молчание вместе — больше, чем любые слова.

Глава 23. Вещи, которым я учу его (и вещи, которым он учит меня)

Список вещей, которым я учила Вейрена, рос каждый день. Ложки — освоил (на третьей неделе, с гордостью ребёнка, впервые завязавшего шнурки). Пуговицы — почти (четыре из пяти, последнюю неизменно пропускал, и рубашка сидела криво, но кто считает). Двери — прогресс (он стучал перед входом, даже в собственную комнату, что было трогательно и абсурдно одновременно).

Ботинки. Ботинки стали отдельной битвой. Он отказывался. Категорически, принципиально, всей тысячелетней упрямостью дракона, для которого ступни — часть сенсорной системы. Драконы чувствуют мир ногами. Землю, камень, вибрации, температуру, магию. Ботинки для него — как перчатки для слепого: отрезают от реальности.

Мы нашли компромисс. Сандалии. Лёгкие, открытые, с ремешками. Он носил их с выражением мученика, но носил. Ради меня. Потому что босые ноги по коридорам академии — привлекали внимание, а он не любил внимание. Парадокс: существо размером с башню, с чешуёй, которая мерцала в темноте, — не любило привлекать внимание. Тихие Сумерки. Те, кто сливается с ночью.

Одежда. Оэна (моя рыжая подруга-картограф, которая, кажется, переквалифицировалась в персональную стилистку) раздобыла ему одежду. Тёмную, свободную, без лишних пуговиц (она узнала о проблеме с пуговицами и пришла с решением: рубашки на завязках, как в старину). Вейрен в тёмно-синей рубашке и чёрных брюках выглядел — я не хотела бы использовать слово «великолепно», потому что это банально, но — да. Великолепно. В том смысле, в котором великолепен шторм. Или водопад. Или ночное небо.

Он не замечал. Не замечал, как студентки (и некоторые студенты) останавливались и смотрели ему вслед. Не замечал, как замолкали коридоры, когда он проходил. Не замечал, как профессор Таэрин каждый раз поправлял усы и втягивал живот.

Не замечал — потому что смотрел только на меня.

Это не было навязчивостью (хотя со стороны, наверное, выглядело). Просто — его мир, после тысячи лет темноты, сузился до одной точки. До одного лица. До одних серых глаз. И он — расширял. Постепенно. Каждый день — чуть шире. Каждый день — ещё один человек, ещё одно место, ещё один запах, ещё один звук. Но фокус — всегда я.

Теперь — вещи, которым он учил меня.

Первое. Тишина. Не молчание — тишина. Разница — как между пустым стаканом и стаканом воды, прозрачной до невидимости. Молчание — отсутствие звука. Тишина — присутствие покоя.

Он сидел тихо. Часами. Не делая ничего. Не читая, не разговаривая, не двигаясь. Просто — был. И в этом «просто быть» — было что-то, чему я училась заново. Потому что я — человек. Люди не умеют просто быть. Мы — делаем. Бегаем, суетимся, заполняем