Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

Он ел, а мама стояла рядом и смотрела — с тем выражением лица, которое бывает у женщин, когда они кормят кого-то, кто давно не ел. Не жалость. Не сочувствие. Что-то другое. Что-то материнское, первобытное, не требующее слов и объяснений.

Потом она повернулась ко мне.

— Нормальный, — сказала она. Тихо, чтобы он не слышал (он слышал, конечно, — у драконов слух превосходный, но он сделал вид, что увлечён вареньем). — Не такой нормальный, как я хотела. Но — нормальный.

Она осталась на три дня.

За три дня она: научила Вейрена пользоваться ложкой (за один обед — у неё, в отличие от меня, был педагогический дар), сшила ему два комплекта одежды (на завязках, без пуговиц, из тёмно-синей ткани, «под цвет глаз, что за красота такая, куда ему столько красоты, людям не хватает»), накормила его до состояния, когда он не мог встать из-за стола (она готовила — пироги, каши, супы, запеканки — и он ел всё, с выражением существа, открывшего смысл жизни), и — одну ночь — проплакала. Тихо. За ширмой. Думая, что я не слышу.

Я слышала.

Утром — третьего дня — она собрала корзину (уже пустую). Обняла меня. Крепко. Сильно. До боли в рёбрах. И сказала:

— Береги его. Он... хрупкий.

— Мама. Он дракон. Ему тысяча шестьсот лет.

— Именно, — сказала она. — Тысяча шестьсот лет одиночества. Представь, как это — хрупко.

И ушла. С пустой корзиной и полным сердцем.

Вейрен стоял у окна и смотрел ей вслед. Его лицо — нечитаемое. Его глаза — серебристо-синие, ровные, спокойные.

Потом — тихо, почти шёпотом:

— Она хорошая.

— Да.

— Она пахнет хлебом.

— Да.

Пауза.

— Моя мать тоже пахла хлебом. Драконьим. Другим. Но — хлебом.

И он замолчал. И я замолчала. И мы стояли у окна, и смотрели, как маленькая фигурка с корзиной уходила по мосту, и свет утреннего солнца падал на неё, и она казалась — золотой.

Глава 25. Книга с пустыми страницами (и одна, которая полна)

Прошло два месяца.

Два месяца — и мир не рухнул. Не перевернулся. Не взорвался. Мир — подвинулся. Немного. Чуть-чуть. Сделал шаг в сторону и освободил место — для него. Для нас.

Вейрен жил в академии. Мастер Рувен выделил ему комнату — не каморку, как у меня, а настоящую комнату, просторную, с высоким потолком (после инцидента с крышей все решили, что высокие потолки — необходимость). Комната была в библиотечном крыле — рядом с моим рабочим местом, рядом с книгами, рядом со мной.

Он не жил в ней. Нет. Он спал в ней — когда спал (что случалось нерегулярно). Жил он — в библиотеке. Среди книг. Среди пергаментов и чернил. Он стал — не официально, не формально, без назначения и без зарплаты — частью библиотеки. Хранителем. Консультантом. Живой энциклопедией эпохи, которая считалась утерянной.

Студенты приходили к нему с вопросами. Он отвечал — по-прежнему односложно, по-прежнему с паузами, по-прежнему глядя так, что собеседник начинал нервничать. Но — отвечал. И его ответы были — точными, глубокими, неожиданными. Он знал вещи, которых не было ни в одном учебнике. Помнил события, о которых остались только противоречивые хроники. Видел мир, которого больше не существовало, — и мог описать его так, что он оживал.

Профессор Таэрин написал на основе его рассказов монографию. Триста страниц. Назвал: «Голос из-за Разлома: свидетельства последнего дракона Тихих Сумерек». Вейрен прочитал первую страницу, поморщился и сказал:

— Я не «последний». Я — единственный. Разница.

Таэрин исправил.

Тармен остался на Эль-Наре. Не в академии — рядом, в северном секторе, в своём доме с безголовым флюгером. Но приходил часто. Они с Вейреном — странная пара, полукровка и чистокровный, маленький и огромный, рваные крылья и безупречные — подружились. Если «подружились» — правильное слово для того, что происходит, когда два существа сидят рядом молча, часами, и одно из них гладит кота, а второе смотрит на облака. Может, у драконов это и есть дружба. Молчание вдвоём.

Тармен починил флюгер. Вейрен сделал ему новую голову — для дракона на шпиле. Из чешуи. Своей. Одна пластинка — крошечная, тёмно-синяя, с серебристым отливом. Тармен прикрепил её к жестяному телу. Теперь безголовый дракон — стал не безголовым. И его голова — мерцала на закате.

Оэна стала приходить к Вейрену за картами. Он помнил — расположение островов тысячу лет назад, потоки, маршруты, координаты. Он рисовал ей карты — от руки, с наклоном влево, тем самым почерком, которым написал дневник. Оэна визжала от восторга (тихо, по-оэнински). Говорила: «Ты понимаешь, что это уникальные данные? Ты понимаешь, что ни один картограф в мире не видел этих маршрутов?» Вейрен не понимал. Для него это были не «уникальные данные». Для него это были — воспоминания. О доме. Об Аэн-Тарисе. О мире, который он потерял.

Магистр Элвин продолжала измерять его магический фон — раз в неделю, по средам, с методичностью, которая граничила с одержимостью. Результаты — стабильно выходящие за рамки. Она опубликовала статью. Три статьи. Готовила четвёртую.

И я — работала. Как раньше. Каталогизировала. Сортировала. Описывала. Таскала пергаменты из сектора в сектор. Пила чай с мятой и мёдом (который теперь каждое утро стоял на моём столе, приготовленный им, — он приходил раньше всех и ставил кружку, и уходил, и я находила её тёплой, и улыбалась, и мастер Рувен видел мою улыбку, и качал головой, но тоже улыбался).

Однажды вечером — обычным, ничем не примечательным вечером — я вернулась в его комнату (мы перестали делать вид, что живём отдельно, примерно через месяц; я перенесла свой ковёр-попугай и три кружки, он перенёс книгу — ту самую, в переплёте из чешуи — и мы стали жить вместе, в одной комнате, с высоким потолком и видом на закат).

Он сидел за столом. С пером в руке. С чернильницей. С листом бумаги.

Писал.

Не историю. Не хронику. Не карту.

Дневник.

Новый дневник. В новой книге. Не в старой — не в той, с чешуйной обложкой, которая лежала на полке, тёплая и пульсирующая, как живое сердце. В новой. Обычной. В кожаном переплёте, купленном в лавке на рыночном острове.

Я подошла тихо. Заглянула через плечо.

Его почерк — тёмно-золотой (он любил золотые чернила, привычка), с наклоном влево, крупный, уверенный. Не тот, дрожащий, из старого дневника, где буквы мельчали от столетия к столетию, как голос, который устаёт кричать.

Новый. Сильный. Живой.

Я прочитала одну строчку. Первую.

«Она пахнет