Читать книгу - "Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева"

мне снилось ромашковое поле. Бесконечное, залитое солнцем. И я шла по нему босиком, и трава щекотала ноги, и в руках у меня были цветы. А вдалеке стоял мужчина, и я шла к нему, и сердце мое билось ровно и спокойно.

Потому что я наконец-то дышала. По-настоящему. Свободно. Глубоко.

Как он учил меня в ту самую первую ночь.

Глава 5

Субботнее утро началось с того, что я перевернулась на другой бок, открыла глаза и сразу посмотрела на телефон. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка. Я снова закрыла глаза и приказала себе не быть идиоткой. Он сказал, что позвонит завтра. Сегодня — суббота. Завтра — воскресенье. Он позвонит завтра. А сегодня у меня есть целый день, чтобы сойти с ума от ожидания.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и перебирала в голове события вчерашнего вечера. Больничное крыльцо. Его улыбка. Тепло его руки. «Я провожу вас домой». Мы шли по мокрому асфальту, держась за руки, и я чувствовала себя девочкой-подростком, которая идет на первое свидание, хотя мне было тридцать два, и свидание это было странным, неправильным, невозможным с точки зрения врачебной этики.

Я села на кровати, обхватила колени руками. В комнате было серо — мартовское утро не баловало светом. На столе в кухне стояла пустая ваза, которую я вчера достала из шкафа. Я смотрела на нее и думала: придет ли день, когда в ней появятся цветы? И кто их принесет? И будет ли это он?

Я заставила себя встать, пойти на кухню, сварить кофе. Черный, без сахара. Как я люблю. Или как я привыкла? Я уже не помнила, что из этого было правдой, а что — просто привычкой, въевшейся в кожу, как запах лекарств. Я пила кофе, стоя у окна, смотрела на серый двор, на голые деревья, на редких прохожих, и думала о том, что завтра он позвонит. Скажет: «Как вы себя чувствуете?» — как врач. А потом спросит: «Не хотите ли погулять в воскресенье?» — как мужчина.

Что я надену? Я поймала себя на этой мысли и усмехнулась. Тридцать два года, заведующая кардиологическим отделением, а думаю о том, что надеть на свидание. Как будто мне снова шестнадцать, и я собираюсь на школьную дискотеку, и у меня нет платья, и все будет ужасно, и он не посмотрит в мою сторону, и я буду стоять у стены и делать вид, что мне очень интересно разглядывать плакат с расписанием уроков.

Я отставила кружку, подошла к шкафу. Открыла дверцу. Внутри висели блузки, брюки, несколько платьев — те самые, которые я носила на корпоративы и юбилеи больницы. Все строгое, деловое, нейтральное. Ничего такого, что можно было бы надеть на свидание. Потому что я не ходила на свидания. Я забыла, как это делается.

Я закрыла шкаф и отошла. Рано. Еще рано. Он еще не позвонил. Может, не позвонит вовсе. Может, вчерашнее было порывом, который прошел, как только он вернулся в свою жизнь, на свою стройку, в свою пустую квартиру. Может, я ему приснилась, и сейчас он уже проснулся, выпил кофе, посмотрел на рисунок, который нарисовал для меня, и подумал: «Что я делал? Какая глупость».

Я вернулась на кухню, села за стол, уставилась на пустую вазу. Потом встала, достала из ящика рисунок — тот самый, акварельный, где я сижу на подоконнике, а из моих рук растут цветущие ветки. Положила перед собой, смотрела долго, до рези в глазах. Он нарисовал это. Он видел меня такой. Он вложил в эти линии и краски что-то такое, что заставляло мое сердце биться чаще, даже когда его не было рядом.

Я провела пальцем по бумаге, по контуру своего лица, по цветущим веткам. «Спасибо, что вернули меня к жизни. Буквально. Я жду у больничного крыльца ровно в семь». Он пришел. Он ждал. Он держал меня за руку. Это было. Не приснилось.

Я сложила рисунок, убрала в ящик, на самое дно. Чтобы не видеть. Чтобы не думать. Чтобы дожить до завтра.

День тянулся бесконечно. Я переделала все дела, которые можно было переделать: убрала квартиру, сходила в магазин, приготовила еду на три дня вперед. Позвонила маме — она обрадовалась, говорила долго, рассказывала про папу, про соседку, про то, что в их городе наконец-то потеплело. Я слушала вполуха, кивала, отвечала односложно. Мама спросила, что со мной, почему я какая-то странная. Я сказала, что просто устала. Она поверила. Или не поверила, но не стала допытываться.

Вечером я сидела на диване, смотрела в телевизор, но не видела ни одной передачи. Мысли были далеко. О нем. О завтрашнем дне. О том, что я скажу, когда он позвонит. И скажу ли вообще что-то, кроме «да» и «нет».

Я легла спать рано, но долго ворочалась, не могла найти удобную позу. Подушка казалась слишком высокой, одеяло — слишком тяжелым, тишина — слишком громкой. Я закрывала глаза, и передо мной возникало его лицо. Серые глаза, темные волосы, улыбка, которая делала его светлым. Я открывала глаза — и видела темноту. Закрывала — и снова он.

Я заснула под утро, и мне приснился сад. Большой, залитый солнцем, с цветущими деревьями и зеленой травой. Я шла по дорожке, и листья касались моего лица, и пахло цветами, и было тепло. А вдалеке стоял он, ждал, и я шла к нему, и сердце мое билось ровно и спокойно.

Проснулась я от звонка. Телефон вибрировал на тумбочке, и я схватила его, не глядя, кто звонит.

— Алло, — сказала я, и голос мой был хриплым со сна.

— Наталья Сергеевна? — его голос. Низкий, спокойный, с легкой хрипотцой. — Доброе утро. Я не разбудил?

— Доброе утро, — я села на кровати, прижала телефон к уху. — Нет, я уже проснулась.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он. В его голосе не было той официальности, которая была в больнице. Он спрашивал не как врач — он спрашивал как мужчина, который хочет знать, все ли в порядке с женщиной, которая ему небезразлична.

— Хорошо, — сказала я. — Давление в норме, пульс…

— Я не про давление, — перебил он мягко. — Я про вас. Как вы?

Я замолчала. Как я? Я — женщина, которая проснулась от звонка мужчины, о котором думала всю ночь. Я — женщина, которая смотрит на пустую вазу на столе и гадает, поставлю ли я туда когда-нибудь цветы. Я — женщина, которая боится, что это