Читать книгу - "Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева"

на меня и улыбался. В его глазах было что-то, что заставило мое сердце биться ровно и спокойно. Впервые за много лет — ровно и спокойно.

— Вы дрожите, — сказал он.

— Мне не холодно, — ответила я. — Это от… от всего.

— Я знаю, — он обнял меня, прижал к себе. — Я тоже дрожу.

Мы стояли посреди оранжереи, среди цветущих азалий, и я чувствовала, как его сердце бьется под моей щекой. Ровно, сильно, уверенно. Живое сердце. То самое, которое я слушала фонендоскопом в больнице. А теперь слышала его просто так, без всяких инструментов.

— Михаил, — сказала я, не отрывая щеки от его груди. — А что будет дальше?

— Дальше? — он погладил меня по волосам, и это было так естественно, как будто он делал это всегда. — Дальше мы будем встречаться. Я буду приезжать к вам после работы, мы будем гулять, пить кофе, разговаривать. Я покажу вам свой парк, когда его достроят. А летом мы поедем на ромашковое поле. Я обещал вам ромашки. Я всегда выполняю обещания.

— А если не получится? — спросила я. — Если мы не… если это все…

— Если не получится, — сказал он, — то я хотя бы попробовал. И вы попробовали. И мы не будем жалеть о том, что не сделали этого.

Я подняла голову, посмотрела на него. В его глазах была уверенность. Не та, которая бывает у людей, которые знают, что все будет хорошо. А та, которая бывает у людей, которые знают, что они будут пытаться, сколько бы времени это ни заняло.

— Я попробую, — сказала я. — Я не умею, но я попробую.

— Научитесь, — сказал он, как тогда, в больнице. — Я помогу.

Он снова поцеловал меня, и я почувствовала, как в моих руках распускаются цветы. Как на его рисунке. Белые, светлые, похожие на ромашки.

Мы вышли из оранжереи через два часа. Коля уже ушел, оставив ключ на условленном месте. На улице по-прежнему было серо, моросил дождь, но я не чувствовала холода. Во мне было тепло — то тепло, которое я носила в себе с детства, но забыла, как оно называется.

— Вы голодны? — спросил Михаил, когда мы сели в машину.

— Немного, — призналась я.

— Я знаю одно место, — сказал он. — Недалеко отсюда. Там вкусный кофе. Черный, без сахара. И еще там есть пирожные. Вы любите пирожные?

— Я не ела пирожные уже… не помню когда, — сказала я.

— Тогда сегодня будет день пирожных, — он завел двигатель. — Вы заслужили.

— За что? — удивилась я.

— За то, что сказали «да». За то, что пришли. За то, что позволили мне быть рядом.

Я посмотрела на него. Он вел машину уверенно, одной рукой держа руль, второй — мою руку, которую не отпускал с тех пор, как мы вышли из оранжереи.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Спасибо вам. За этот день. За оранжерею. За цветы. За то, что вы… за то, что вы есть.

Он улыбнулся, сжал мою руку.

— Не за что, Натали. Это вам спасибо. За то, что вы дышите.

Я засмеялась. Впервые за много лет — легко, свободно, без оглядки на то, кто меня слышит. В машине было тепло, пахло кожей и дождем, и его рука держала мою, и я чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, распускается что-то новое. Что-то, чему я не давала имени, но что уже росло, цвело, тянулось к свету.

Мы ехали по мокрым улицам, и я смотрела в окно на серый город, и мне казалось, что за этим серым, за этим дождем, за этим холодным мартом уже прячется весна. Настоящая, живая, цветущая. Та, которую я так долго ждала.

Я посмотрела на его руку, лежащую на руле, на следы карандашного грифеля на пальцах, и подумала о том, что, может быть, весна приходит не тогда, когда тает снег и распускаются листья. Может быть, весна приходит, когда ты встречаешь человека, который смотрит на тебя и видит цветы. Который говорит: «Дышите» — и ты дышишь. Который ждет у больничного крыльца ровно в семь и не уходит, даже когда ты боишься.

Я улыбнулась. И в этой улыбке было все — и надежда, и страх, и то, что я наконец-то позволила себе чувствовать.

Мы ехали в кафе, пить кофе и есть пирожные. А потом он отвезет меня домой, и мы попрощаемся, и я буду ждать завтрашнего дня, чтобы увидеть его снова. И это было хорошо. Это было правильно. Это было то, ради чего стоило дышать.

И я дышала. Свободно, глубоко, полной грудью.

Как он учил меня в ту самую первую ночь.

Глава 6

После воскресенья жизнь разделилась на две половины. На работу и после работы. На больничные стены и все остальное. На Наталью Сергеевну, заведующую отделением, и Натали, женщину, которая впервые за много лет позволила себе чувствовать.

Я не умела так жить. Я привыкла, что все мое время принадлежит больнице. Что я прихожу в семь, ухожу в семь, а в перерывах успеваю выпить кофе, заполнить карты и провести консилиум. Что вечером я падаю без сил, смотрю в потолок и думаю о завтрашнем обходе. Что выходные — это просто два дня, когда в отделении меньше народу, но работы не меньше.

Теперь все было иначе.

Я приходила на работу, и первое, что делала, — проверяла телефон. Нет, не сообщения от дежурного врача, не результаты анализов. Сообщения от него. «Доброе утро. Как спалось? Давление в норме?» — это он шутил, напоминая, что я все еще его лечащий врач. «Доброе утро. Я скучал. Увидимся вечером» — это было правдой. И я скучала. Скучала так, что сердце сжималось, когда я думала о том, что мы не виделись целых восемь часов.

Это было неправильно. Это было не по правилам. Я знала, что коллеги уже начали замечать что-то неладное. Настя поглядывала на меня с понимающей улыбкой. Леночка, моя интерн, стала чаще заходить в ординаторскую без особой нужды. Даже Семен Борисович, который обычно не вмешивался в личную жизнь сотрудников, бросил однажды: «Вы выглядите отдохнувшей, Наталья Сергеевна. Вам идет». Я покраснела и уткнулась в карты.

Но самое сложное было не в коллегах. Самое сложное было в том, чтобы балансировать между тем, что я чувствовала, и тем, что я должна была делать. Потому что работа не ждала. Потому что в кардиологии не бывает выходных. Потому что в тот самый понедельник, после нашего первого свидания в оранжерее, в отделение поступил пациент, который заставил