Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

Но он ждал. Не потому что мог. Потому что не мог иначе.

И я — здесь. И он — здесь. И рыбки светятся. И это — достаточно. Не идеально, не справедливо, не «стоит того» — но достаточно.

Иногда «достаточно» — больше, чем «идеально».

Грот — за водопадом. Маленькая пещерка, мокрая, тёплая, с потолком из мерцающего кварца. Вейрен протянул руку и коснулся стены. На камне — надпись. Выцарапанная когтем. Старая, полустёртая, но читаемая.

«Для неё.»

Два слова. На камне. Когтем.

— Когда? — спросила я.

— Давно. — Он провёл пальцами по надписи. — Я не помню, когда. Помню — было темно. И одиноко. И я выцарапал, потому что хотел оставить след. Хотел, чтобы когда-нибудь ты стояла на этом месте и знала — я думал о тебе. Здесь. В этой темноте. В этом одиночестве. Думал — о тебе.

Я прижалась лбом к камню. К его надписи. Камень был тёплым. Или мне казалось.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что ждал.

Он не ответил. Просто стоял рядом. И его рука — горячая, длинная, с тёмными ногтями — легла на мою спину. Не обнял. Просто — положил руку. Как говорят: я здесь. Не ушёл. Не растворился. Не оказался сном.

Здесь.

Третья вещь — закат — мы увидели вечером. Стояли на краю обрыва, на том самом месте, где он писал: «Я стоял на краю острова Аэн-Тарис и смотрел, как вода падает вниз, в Разлом, и думал — а ведь и ты когда-нибудь будешь стоять на краю какого-нибудь острова.»

Закат был — розово-зелёным. Как ракушка. Как он и обещал.

Мы стояли рядом, и ветер трепал мои волосы, и вода падала вниз, в Разлом, бесшумно, вечно, — и я думала: он стоял здесь. Тысячу лет назад. На этом самом месте. И думал обо мне.

А теперь — я стою здесь. С ним. И мне не нужно думать. Мне нужно только — быть.

Глава 18. Письма, которые я не отправляла (и одно, которое отправила)

Прошло две недели. Или три. Дни сливались — не от скуки, от полноты. Каждый день был наполнен чем-то: утренний чай на крыльце (он научился заваривать — мятный, с мёдом, идеальный, как будто тысяча лет практики ожидания отточила навык угадывания моих вкусов). Прогулки по острову, который оживал — медленно, осторожно, как зверь, выходящий из зимней спячки. Птицы возвращались. Трава становилась гуще. Деревья — шумнее. Аэн-Тарис просыпался вслед за своим хозяином.

Вейрен крепчал. Его движения становились увереннее, голос — сильнее, глаза — ярче. Он всё ещё спотыкался о пороги (двери оставались его заклятыми врагами), но уже мог ходить часами, не уставая. Мог поднимать тяжести. Мог — и это случилось однажды утром, без предупреждения, от неожиданности — обратиться в дракона. На три секунды. Случайно. Чихнул и обратился.

Чихнул — и обратился.

Дом выдержал. Потолок — нет. Его голова — драконья, с гребнем и рогами — пробила крышу, и через дыру хлынул утренний свет, и я стояла внизу, с кружкой чая в руке, в ночной рубашке, засыпанная щепками и кусками мха, и смотрела вверх на огромную морду, которая смотрела вниз на меня с выражением глубокого ужаса.

Он обратился обратно через три секунды. Стоял посреди разрушенной комнаты, босой, в лохмотьях (одежда не переживала обращения — ещё одна вещь, которую нужно было решить), с мхом в волосах, и смотрел на дыру в потолке.

— Простите, — сказал он. Во множественном числе. Как будто извинялся не только передо мной, но и перед домом.

Я стояла и трясла головой — щепки сыпались — и хохотала. Хохотала так, что чай выплеснулся на рубашку, и живот заболел, и я согнулась пополам, и слёзы текли по щекам, и Вейрен стоял и смотрел на меня с выражением дракона, который не понимает человеческий юмор, но подозревает, что это — оно.

Мы починили крышу за два дня. Вместе. Он носил брёвна (в человеческой форме, осторожно, стараясь не обратиться снова), я — планировала. Тармен помогал — молча, деловито, с рыжим котом на голове (кот прилетел. Откуда — неизвестно. Тармен утверждал, что кот самостоятельно проделал весь путь от Эль-Нара до Аэн-Тариса, что физически невозможно, но кот выглядел довольным и вполне способным на невозможное).

В один из вечеров — тех, тихих, крыльцовых, с кристаллами и светляками — я села и написала маме.

Я откладывала. Долго. Слишком долго. Мне было стыдно, и страшно, и — что хуже всего — я не знала, как объяснить. Мама, я нашла книгу. Мама, в книге — дневник дракона. Мама, дракон ждал меня тысячу лет. Мама, я прилетела к нему на необитаемый остров. Мама, мы живём вместе. Мама, он чихает и превращается в дракона. Мама, он пробил крышу. Мама, я счастлива.

Как рассказать всё это женщине, которая хотела для меня «кого-нибудь нормального»?

Я написала три версии. Первая — формальная, сухая, с фактами. Вторая — слишком эмоциональная, на пять страниц, с подробным пересказом дневника. Третья — самая честная.

«Мама.

Прости, что не писала. Я в безопасности. Я на далёком острове, его нет на картах, но он существует, и он красивый.

Рядом со мной — кое-кто. Не «нормальный» в твоём понимании. Совсем не нормальный. Но — мой. Мой так, как бывает мой — солнечный свет, или воздух, или стук собственного сердца. Не потому что я его выбрала. Потому что мы были друг для друга. Всегда. Задолго до моего рождения.

Он дракон. Прости. Я знаю, ты хотела человека, с работой, без чешуи. Но у него есть дом. С деревянным полом. Он построил его для меня. Давно. Очень давно. И ждал, пока я приду.

Я пришла.

Не знаю, когда вернусь. Скоро, наверное. Мне нужно показать его мастеру Рувену, и вообще — мир ждёт. Но пока — я здесь. И мне хорошо.

Не волнуйся. Пожалуйста.

Я тебя люблю.

Лиара.

P.S. Он не умеет пользоваться ложкой. Но учится.»

Я сложила письмо, запечатала (воском от свечи, как в старину), и отдала Тармену. Тармен пообещал отправить, когда вернётся на маршрут. Не спросил, что внутри.

Хороший он, Тармен. Молчаливый, странный, с котами вместо друзей. Но — хороший.

Вейрен видел, что я пишу. Не спрашивал. Сидел на краю крыльца и смотрел на звёзды — его вечернее занятие, его ритуал, его способ привыкнуть к тому, что мир существует и он — в нём.

Когда я закончила, он сказал: