Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

«К какому еще Рыжему?! Какая еще репетиция?»

Мамины глаза округлились, став похожими на тарелки из их лазурного столового сервиза. В ее взгляде отчетливо читалось вопросительное «Ульяна, ты же не пойдешь?», сменившееся требовательным «Ульяна, нет!».

А Уля вдруг ощутила, как в грудине заискрило чувство, с которым она познакомилась всего несколько месяцев назад. Давящее, тянущее чувство сопротивления. Боги, ей уже двадцать четыре, а от нее по-прежнему требуют чуть ли не беспрекословного послушания. Управляют ее жизнью, причем делают это с непоколебимой уверенностью в том, что лучше знают, что для нее хорошо, а что плохо. Да, право мама имеет: она ведь себя положила на то, чтобы в одиночку поднять на ноги единственную дочь. Однако последнее время Ульяна ощущала, будто стала заложницей ситуации. Мамин вклад в благополучие их семьи был поистине велик, и Ульяне предлагалось внести свой – казалось, вполне посильный. Так что взрослела Уля с пониманием: расстраивать и разочаровывать маму никак нельзя, нельзя не оправдать возложенных надежд. Нужно быть идеальной дочерью, чтобы мама видела, что все не зря.

Свою маму Уля очень любила, старалась соответствовать ее ожиданиям, но…

Том как-то на это сказал, что такими темпами себя она узнает в лучшем случае к пенсионному возрасту, и то если очень повезет. И мысль эта беспокойная в Ульянину голову последнее время что-то зачастила. В прошлый раз совсем недавно мелькала, недели две назад, в школе танцев. Тогда Уля, с завистью разглядывая взмыленных, покрытых синяками девчонок, вывалившихся из тренировочного зала, в котором закончились занятия по акробатическому пилону, размышляла о том, что мама упадет в обморок, если узнает, что ее дочь подумывает освоить «танцы на шесте». «Стыд-то какой!» В тот самый момент Уля ясно почувствовала протест души, сказала: «Довольно!» – и записалась на пробный урок. Потом уже себе удивилась, потом, после занятия, ощутила дурманящий запах свободы и сладкий вкус победы – над мамой и собой. Но признаться все равно не смогла, пришлось соврать. Мучаясь страшными угрызениями совести, Уля выдала матери легенду о дополнительных занятиях по шаффлу, которые ей непременно нужно посещать.

Чувство сопротивления заискрило и тут же потухло. То танцы. А то – сосед. Здесь Ульяне пока особо не хотелось маме перечить. Здесь не знаешь, чего ждать. Точнее, вроде как раз таки знаешь.

– Ой, Вадим… Давай лучше ты сам, а? Я подожду, – покачала она головой.

Родительница одобрительно кивнула, показывая, что полностью поддерживает свою дочь. Уля знала, что сию секунду высказать собственное мнение вслух маме мешало лишь чувство такта: в конце концов, этого человека она впервые видит. Да и… с посторонними она в принципе была достаточно любезна. А вот когда дверь за ними закрывалась, тогда-то Уля с Коржиком и узнавали, что глава семьи на самом деле по поводу всего происходящего думает.

Однако на Вадима Улино неуверенное блеяние произвело обратный эффект. Парень перехватил ее руку и вытянул в общий коридор:

– Да ладно тебе, пошли! Там интересно! На пять минуточек!

– Меня не приглашали! – пискнула Уля, предпринимая последнюю тщетную попытку отбрыкаться от сомнительной идеи. Тщетную, потому что по глазам его видела: нет, Вадим не отстанет. Он и впрямь уже все решил.

Казалось, лицо Стрижова вот-вот треснет от растянувшейся от уха до уха победной улыбки.

– А Рыжий специальных приглашений не шлет. Но всем рад!

Музыка:

OLGA KOUKLAKI, Liset Alea – Hollow Lives

IV. … – меньше разочарований

Оставь надежду, всяк сюда входящий[12].

Ульяна чувствовала себя крайне неловко. Нет, она неоднократно бывала в соседней квартире, лет до десяти-одиннадцати ходила туда как к себе домой и даже, кажется, в самых общих чертах помнит, как у Черновых там все устроено. Но то было черт знает когда, а с тех пор, как Егор решил исчезнуть из ее жизни, у нее не возникало ни малейшего желания переступать их порог. И любопытство, порожденное недельной давности ситуацией с бабой Нюрой и философскими рассуждениями Тома, повлиять на ее нежелание не могло. Не настолько оно сильное – это раз.

А еще, говорят, от любопытства кошка сдохла – это два. Аргументов в пользу того, чтобы остаться дома, у Ули нашлось бы и на «три», и на «четыре», и на «пять», и на «сто двадцать пять».

Во-первых, и это главное, резкий разрыв детской дружбы породил в душе глубокую обиду на того, по чьей инициативе отношения оборвались.

Во-вторых, было страшно оказаться там и понять, что это место все еще хранит трепетную память о людях, которых давно нет в живых. Не почувствовать их запах, ощутить на своей шкуре ледяное дыхание смерти, осознать вдруг бесповоротно, что жизнь скоротечна, конечна – и конечна иногда внезапно. Ей за ее двадцать четыре года довелось пережить новости о чьей-то смерти лишь однажды – пять лет назад, когда солнечным осенним утром заплаканная мама постучалась к ней в комнату и сообщила о том, что тетя Валя и дядя Артем разбились на тропе в горах, куда из года в год ездили отдыхать. «Сорвались с обрыва». Раз – есть люди, два – нет. В памяти Ульяны та минута навсегда отпечаталась жестокими контрастами: высоким безоблачным небом, щебетом птиц и заливистым детским смехом с дворовой площадки, нарастающим шумом в ушах, зашедшимся сердцем и искаженным гримасой боли маминым лицом. Мир не заметил горя двух семей, миру было все равно. Помнит: Егор тогда пропал из вида с концами. Первые месяцы после трагедии мама еще пыталась донести до него, когда, конечно, ей удавалось отловить его, в тот период вечно пьяного, дома, что у него есть они, что они всегда его поддержат, что он может приходить к ним в любое время дня и ночи – всегда. Но Егор предпочел приходить куда-то еще. Или же отсиживаться в норе. Утверждать наверняка нельзя, потому что о его состоянии и передвижениях никто ничего не знал. Никто не знал, где он – дома или пропадает, не слышал его и не видел, дверь не открывали: как в нее ни молоти, бесполезно. А спустя месяца три или четыре все вдруг резко переменилось.

И это была еще одна причина, по которой Ульяна не хотела сейчас идти к соседу. Пять следующих лет не прошли для их панельной девятиэтажки бесследно: Уля понятия не имела, каково пришлось другим ее обитателям, но жизнь Ильиных спустя эти три или четыре месяца начала отдаленно напоминать… Дайте-ка подумать… Ад, да. Именно тогда Егор купил подержанную «Ямаху», чей оглушительный рев с тех пор сотрясает их тихий двор по десять раз в сутки. Именно тогда у него откуда ни возьмись, как грибы после дождя, объявился вдруг десяток-второй-третий буйных знакомых и дверь в квартиру перестала закрываться. Складывалось устойчивое ощущение,