Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

четыре, – загляденье. Красавица Мария, с ее темными бровями, яркими губами маленького рта и царственным видом, по всеобщему убеждению, уродилась в Феофанию Музалон, княгиню греческую и тмутороканскую, чья кровь в ней текла. Варя-младшая была точным слепком с матери, причем с самого рождения, потому ее и окрестили тем же именем. Евлалия, младшая, красотой уступала всем сестрам, но ее это не заботило, и она, веселая и задорная, была любима не менее Марии. Апракса, с ее чуть желтоватой смуглостью лица, светло-русой косой, тонкими бровями и светло-серыми льдистыми глазами, была не похожа ни на кого в семье, но отличалась спокойным и твердым нравом, на ее благоразумие всегда можно было положиться. Ее высокий овальный лоб казался дорогим ларцом, в котором прячутся сокровища мысли, упорный дух искрится в глазах-самоцветах. Иной раз Святослав думал, что вторая дочь, пожалуй, скорее в Троицкий девичий монастырь запросится, чем замуж. Так что же – он не стал бы ее удерживать, и через несколько лет она, с ее умом и знатностью, стала бы матерью-игуменьей.

Об иных событиях вспоминать никто не любит. При детях о них не говорят. Но сейчас, помня, что в порубе лежит на соломе, между жизнью и смертью, один из пострадавшего рода, Святослав понял: нельзя дочерей держать в неведении всегда. Когда-нибудь они все равно на это горе наткнутся, как на косу, зарытую в сено, и как бы не покалечились по неведению.

– Лет сорок тому, – начал Святослав, не скрывая неохоты, – призвали князья рязанские, Глеб и Константин Владимировичи, князей суздальских и владимирских в Плечеев, на совет о мире. В ратном поле не дал бог рязанцам счастья, вот их бес и надоумил: хотим, дескать, помириться с вами, мы ж все Рюриковичи одних дедов внуки, все от Владимира Крестителя род ведем. Обещали от волостей суздальских отступиться, лишь бы им дали мир. Сидели в полевом стане, в шатрах, ниже Плечеева по Оке. Плечеевым владел тогда Роман Глебович, женатый на Феофании Ростиславне. На пиру, как все напились, ворвались отроки рязанские и суздальских князей с ближними дружинами перебили. Погиб там Ростислав владимирский и с ним сын его Всеволод, отрок. На месте смерти их Феофания поставила сперва церковь Святого Георгия – ее брат Всеволод по-крещеному был Георгий. А потом монастырь, и в нем первой игуменьей стала ее мать, княгиня Ростиславова Анна. Так этот монастырь и зовется: Георгиевский на Избоище. А Феофания весь род рязанский ненавидит, оттого и мужа, и сына, и внуков посылает против нас воевать. Она была мужа моложе, говорят, лет на пятнадцать, а с самой свадьбы так его в руки забрала, он у нее пикнуть не смел. Все по ее воле делал. Через ту вражду и погиб: в походе простудился и сгорел, даже до места не дойдя. И сын ее единственный, Глеб Романович, недолго пожил. Она осталась с двумя внуками на руках, Романом и Всеволодом. Сама их воспитала, они ее как мать почитают и из ее воли не выходят. Давно бы уж я с ними помирился, да бабка скорее кости сложит, чем позволит. Вот ведь упрямая клюшка! – в сердцах бросил Святослав. – Мужа сгубила, сына потеряла, вот могла бы и внука старшего лишиться. Попади та стрела не в коня, а самому Роману в бок, или задави его конь насмерть, сейчас бы тело мертвое к ней в Плечеев отослали.

– Она бы и второго внука мстить снарядила, – неодобрительно добавила княгиня Варвара. – Она кремень-баба: что не по ней, нипочем не смирится.

– Видно, так. И раз уж нет им от бога благословения, и последнего бы лишилась, осталась бы одна на пепелище, как ворона. Ох и упрямая же! – повторил Святослав.

– Нету ей, видать, счастья, – сказала боярыня Евланья. – И родом знатна, и умна, и собой, говорят, была недурна. Мой отец еще в молодых годах видел ее. А ни себе, ни людям счастья не дает. Гордыни в ней много. Ей бы, по стариковскому делу, давно в монастырь идти, бога молить о грехах своих, а она вишь, все воевать тянется. Внуков изведет, сама на́ конь сядет и в поле поскачет!

Четыре девушки невольно фыркнули от смеха, вообразив это несуразное зрелище: старая старуха под шеломом и в седле, с саблей в руке скачущая по чисту полю.

– Экая поляница! – прошептала Апраксе сестра Лаля.

Даже Лаля, младшая, была смущена и подавлена известием, что ее деды так подло обошлись с суздальскими князьями и их союзниками. Тень того позора они ощущали на себе, как брызги грязи, как дурной запах.

– Что же Феофания внуков-то не женит? – спросила княгиня Варвара. – Про младшего не знаю, а этот, что у нас, ведь не отрок, да, Давидович?

– Какой отрок, борода у него. Видать, от упрямства и злобы своей и не женит. Придет молодая княгиня, а старуху вон.

– Туда б ей и дорога! Вот бы бог послал Роману жену добрую. Он сидит, уж с бородой, а все старуху упрямую слушает, как дитя. А ей и думать уже не о чем, кроме своих давних обид. Женился бы он на деве молодой, чтобы умягчила его сердце, отвратила от вражды.

– Да уж его наглая смертушка чуть в мужья не взяла, – мрачно закончил Святослав. – Сидит теперь в порубе, как зверь лесной. Выпущу его – опять будет моей крови искать.

Дочери слушали его с вытаращенными глазами: мерещился волчий оскал в темноте подземелья, навевая жуть. Княгиня Варвара вздохнула.

– Так и что же – это до скончания века тянуться будет? – в тишине спросила Апракса. – Суздальские князья рязанским мстят, теперь вот плечеевский князь у тебя в полоне, за него будут мстить. Неужели никак нельзя это остановить? Ведь может…

Она запнулась, не смея сказать то, что подумала. Братьев у нее нет, но если бы кто-то так подло и предательски убил ее отца, она бы тоже всю жизнь ненавидела убийц, завещала эту ненависть сыновьям и внукам.

Но как же, тут же испугалась она собственных мыслей. Ведь, отправляя мужа, сына, внука на войну ради мести, так легко потерять его и тем дать оставшимся новый повод для мести!

Да и кто же мстит? Только язычники, бесовы поклонники. Христиане прощают… Но Феофания плечеевская за сорок лет не простила рязанским князьям и их союзникам гибели отца и брата. А она, Апракса, разве простила бы?