Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

считаных сантиметрах от моего. Я подавляю желание отступить на пару шагов.

— Кого это волнует? — моё самообладание тает, уступая место всё нарастающей злости. — Больше некому тебя осуждать! Скажи своей семье, что я заболела и обратилась, если хочешь. Скажи, что мы потеряли друг друга и ты ничего не мог сделать. Что угодно! Но с нас хватит! Ты не заставишь меня отправится с тобой только ради того, чтобы сохранить свой образ.

Несколько удивлённая собственной вспышкой, я отвожу взгляд к ядовито-зелёным лианам и кажущимся ядовитыми цветам на стене.

— А как насчёт того, чтобы сохранить чистую совесть? — тихо спрашивает Петр, и его тон становится умоляющим.

Его плечи поникли, лоб изборождён страдальческими морщинами. Он отступает на несколько шагов.

— Как я смогу жить с собой, зная, что оставил тебя здесь?

Я и сама чувствую себя опустошённой. От злости не остаётся и следа, лишь крайняя усталость.

— Ты меня не бросаешь, Петр. Я не хочу возвращаться, — просто говорю я. — И не думаю, что когда-нибудь захочу. Мне нужно начать с чистого листа, и сейчас у меня есть такая возможность. Я настаиваю, чтобы ты поступил так, как велит тебе сердце, но ты должен позволить мне сделать то же самое.

По его выдоху я понимаю, что он наконец принимает мои слова. Этот звук — словно океанская волна, смывающая рисунок на песке. Он кивает, глаза блестят, но губы сжаты в прямую, непреклонную линию.

— Пойду узнаю, не захочет ли кто-нибудь из мужчин выйти со мной, чтобы принести вам всем еды, — просто говорит он. — Рената, я…

Поддавшись порыву, я решительно подхожу к нему. Он выглядит испуганным и словно хочет отступить. Не обращая на это внимания, я обнимаю его и целую в губы впервые за несколько недель. И в последний раз в жизни.

Мягкий, навевающий ностальгию свет ложится на выкрашенную белым мебель и неровные сосновые половицы. Даже росянки и кувшиночники на стенах кажутся кроткими и успокаивающими в его преображающем сиянии.

Когда-то я думала, что состарюсь с этим мужчиной.

— Прощай, — говорю я.

— Прощай.

Ещё один поцелуй в щёку — и он исчезает из моей жизни.

Немного погодя я вижу, как он идёт по залитой солнцем мощёной улице под нашим окном вместе с Франсуа, чернокожим французом, спутником прекрасной беременной Дельфины. Я смотрю, как они поворачивают за угол и исчезают из виду. Хотя Франсуа должен лишь сходить с Петром в ближайший продуктовый магазин и вернуться, а по его заботе о Дельфине ясно, что он никогда бы её не бросил, — он не возвращается.

5

ЗАНИМАЕТСЯ НОВЫЙ РАССВЕТ

Проходит два дня, когда мы снова видим Дельфину. Несмотря на поразительную красоту, её присутствие всегда подобно тиканью часов. Обращаешь внимание, лишь войдя в комнату, а вскоре забываешь. Возможно, поэтому никто, кроме меня, словно и не замечает её отсутствия.

За эти дни я много раз подумывала отнести ей в комнату немного еды. И каждый раз останавливала себя, лишь чтобы вновь усомниться в собственных побуждениях, беспрестанно споря с собой.

Как она может быть настолько безответственной?

Она горюет. Ты хотя бы можешь сказать себе, что всё случившееся с Франсуа произошло уже после того, как Петр с ним расстался. Что он жив, здоров и на пути в Прагу.

Но она морит своего ребёнка голодом.

Это не твоё дело. И не тебе судить.

Когда Дельфина наконец снова появляется в общей гостиной, глаза у неё опухли, а сама она выглядит измождённой и осунувшейся. Прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, предложить ей, например, поесть что-нибудь из наших скудных запасов, прямо за задним окном раздаётся громкий хлопок.

Я инстинктивно пригибаюсь.

— Это был выстрел, — говорит импозантный седовласый Генри с акцентом нью-йоркского высшего общества, откладывая старую газету. — И чертовски близко.

Ещё один выстрел, кажется, отдаётся эхом со всех сторон. Мы все вскакиваем и бросаемся к окну столовой, ориентируясь на источник звука. Выглянув на мощёную улицу, более узкую, чем та, что проходит перед нашим маленьким отелем, мы сразу понимаем, откуда доносится шум. Там стоит мужчина лет сорока-пятидесяти, с проседью в тёмных волосах. У его ног лежит фурия (так мы теперь называем заражённых), некогда бывшая молодым бледным мужчиной. Он ещё дёргается, из двух огнестрельных ран в груди течёт кровь. Она скапливается между булыжниками.

— Mon Dieu8, — восклицает Дельфина, потрясённо закрывая рот обеими руками.

Но, вероятно, её ужасает не умирающий заражённый. Словно из ниоткуда появляются ещё десять каннибалов и со скоростью пули устремляются к здоровому мужчине. Даже сквозь закрытое окно мы слышим их рычание. Мужчина стреляет в них снова и снова, но каждый раз промахивается, а затем бросает пистолет на землю. Видимо, патроны закончились.

— Может, откроем окно, чтобы он мог забраться внутрь, да? — предлагает Дельфина.

— Он ни за что не успеет, — с сожалением качает головой Дэйв.

— А вот бродяги могут. Не говоря уже о том, что мы понятия не имеем, что он за человек, — добавляет Генри. — Мы не можем рисковать.

— Я не могу на это смотреть, — уходит Дельфина, не споря.

Генри, Дэйв, Кевин и я остаёмся. Я смотрю с болезненной заворожённостью, в ушах гулко отдаётся стук сердца. Фурии в мгновение ока достигают мужчины и наваливаются на него, словно стая львов.

Жуткие крики.

Всё больше крови растекается из-под клубка переплетённых конечностей.

— Господи, — бормочет Кевин.

Бродяги дерутся за возможность добраться до незаражённого тела, отпихивая друг друга. Один из них — всего лишь ребёнок. Смуглый итальянский мальчик лет девяти, у которого нет ни единого шанса против более сильных взрослых каннибалов и которому остаётся лишь исступлённо скрести их спины, пытаясь подобраться поближе к общей добыче. Его мягкие черты измазаны кровью, а глаза мрачно горят бессмысленной яростью.

— С меня хватит, — Генри решительно разворачивается и шагает обратно в общую гостиную.

— Почему мы всё ещё смотрим? — спрашивает Кевин таким голосом, словно его вот-вот вырвет.

— Ты не обязан.