Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

одного. Вместо них наконец появляются заражённые, свободно бродящие небольшими стаями. Их приближение обычно возвещает мучительное рычание, движения у них свирепо-стремительные и дёрганые.

Через несколько дней нам приходится признать, что снаружи больше никого не осталось, кто мог бы приносить нам еду.

— Ты не могла бы выйти?! Ты там уже целую вечность, между прочим, — Петр колотит в дверь ванной как раз в тот момент, когда я начинаю отстирывать пропитавшуюся ткань. Вода и кровь текут по моим рукам, красные капли неряшливо пятнают белизну раковины.

Совсем не соответствуя общей напряжённости, ласковый вечерний свет заливает маленькую ванную в старинном стиле. Трудно поверить, что всего пять недель назад мы бы выбежали на улицу фотографировать великолепный закат, чувствуя себя в безопасности в своём мире, пусть и не вполне беззаботно. Всё выглядит безмятежным в обманчивом свете, который так равнодушно озаряет, возможно, последние дни нашей жизни.

— Дай мне ещё минутку, — кричу я Петру.

— Да ёб твою мать, — ругается он, что для него совсем нехарактерно.

— Вот, я закончила.

Раскладываю выстиранную футболку сушиться на краю отдельно стоящей ванны с медными кранами в форме цветков.

Открываю дверь и оказываюсь лицом к лицу с Петром, который тут же отступает к окну.

— Ты не пойдёшь?

— Нет.

Он упорно смотрит наружу, а мягкий вечерний свет окружает его ореолом.

— Тогда почему тебе мешало, что я там? — спрашиваю я тоном, который, надеюсь, не спровоцирует ссору.

К сожалению, в эти дни почти всё становится поводом для ссоры с Петром. Он резко разворачивается, испепеляя меня взглядом. Его квадратный подбородок краснеет.

— Потому что кому вообще нужен целый час в ванной?! — выплёвывает он.

— Какая разница?

Вопрос достаточно невинный, но я знаю, что он безмерно разозлит Петра, потому что тот не сможет придумать разумный ответ. Поэтому я пытаюсь избежать новой вспышки, неуклюже цепляясь за другую тему, за любую другую тему…

— Послушай, мне жаль, что еды так мало…

— Это вообще тут при чём? — вызывающе перебивает меня Петр.

— Просто ты всегда немного раздражительный, когда голоден, — осторожно отвечаю я.

— Я раздражительный, потому что мы не можем и дальше просто сидеть здесь и ждать помощи! Никто не придёт! Этим городом больше никто не управляет. Как, судя по всему, и всей страной.

— Наверное, ты прав, — соглашаюсь, сама уже некоторое время размышляя точно так же. — Нам придётся действовать. Может, попробовать выбраться из города. Но не мог бы ты подождать ещё пару дней? Не думаю, что могу куда-то идти в таком состоянии, — я указываю на свой живот.

У меня самый обильный день месячных, и это серьёзно осложняет жизнь, учитывая, что я рассчитывала вернуться домой до их начала и потому взяла с собой в отпуск недостаточно средств гигиены. Пришлось пожертвовать двумя футболками, превратив их в самодельные прокладки. Меняя одну на другую, я тщательно отстирываю испачканную в холодной воде и оставляю сушиться, прежде чем использовать снова.

— Я хочу попытаться вернуться в Прагу.

Петр смотрит на меня так, что сразу ясно: обсуждать это он не намерен. Я чувствую себя так, словно он вышиб из меня воздух. Грудь болит, будто после настоящего удара. Я в смятении оглядываю комнату, едва ли не моля о помощи широколистные монстеры и мухоловки на тёмном гобелене.

— Я хотел уйти как можно скорее, но, конечно, подожду тебя. Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности, если понадобится, защищу тебя ценой собственной жизни — уж это я тебе должен, — убеждённо заверяет он, и у меня сжимается горло от невыплаканных слёз. Я знаю, что он искренен в каждом слове. — Я знаю, знаю… это кажется безумием. Но… если подумать, всё остальное тоже. Остаться здесь, спрятаться где-нибудь в деревне, отправиться ещё дальше… сейчас ни один вариант не выглядит многообещающим.

В этом мне приходится с ним согласиться. Любой план действий, который я сама обдумывала, граничит с безумием.

— По крайней мере, в Праге… там ещё наши семьи, или то, что от них осталось. И она там.

Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться, и ненадолго закрываю глаза. Кладу руку на витиеватую дверную ручку ванной, проводя большим пальцем по выгравированным на металле цветам.

— Я понимаю, — говорю ему. — Мне страшно за тебя. Но я думаю, тебе стоит уйти, — я открываю глаза и смотрю ему прямо в лицо. — Возможно, это последний шанс для любого из нас последовать зову сердца. Если твоё ясно говорит тебе, что делать, сейчас не время его игнорировать.

Он кивает, черты лица смягчаются от нахлынувшего облегчения.

— Но, дорогой, — продолжаю я, выпрямляясь и собираясь с духом, — я с тобой не пойду. В Праге для меня ничего не осталось.

Недолгое спокойствие исчезает с его лица так же быстро, как появилось, челюсть каменеет.

— Здесь для тебя тоже ничего нет! В Праге у тебя хотя бы семья…

— Ты знаешь, мы не общаемся…

Он презрительно усмехается и начинает расхаживать по комнате. Деревянный пол тоскливо скрипит под его гулкими шагами.

— Вот уж умеешь держать обиду! — насмешливо бросает он.

— Дело не в обиде, — мягко говорю я. — Послушай, всё не так сложно. Я больше не твоя забота. Не позволяй мне тебя останавливать.

Петр перестаёт ходить и в смятении проводит пальцами по волосам, его высокий лоб с залысинами блестит.

— И что, по-твоему, ты будешь делать здесь одна?! — выплёвывает он. — Ты маленькая хрупкая женщина! Если встретишь их, у тебя не будет ни единого шанса!

— Без оружия шансов нет ни у кого, даже у тебя, — замечаю я. — Но с луком у меня они будут. Всего в нескольких кварталах отсюда есть магазин товаров для стрельбы из лука. Если бы я только могла…

Он издаёт звук, средний между недоверчивым смешком и раздражённым стоном, и снова начинает расхаживать под возмущённый скрип половиц.

— Как это будет выглядеть, если я просто брошу тебя здесь на произвол судьбы? А?

Петр подходит ко мне несколькими длинными шагами, и его красное, искажённое лицо внезапно оказывается в