Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

Аргументы обеих сторон весомые. Сама я не могу что-то сказать, не видя перед глазами исчерпывающей картины. Но кренюсь к мнению врача. Доверяю молодым пытливым умам.

Ледяной ветер клонил к земле деревья и пронизывал до костей, опора под ногами давно исчезла, онемевшие пальцы не чувствовали телефона, и сама она больше ничего не чувствовала. Только сиюминутную готовность умереть вместо него.

– Что сейчас будет, Зоя Павловна? – силясь контролировать голос, тихо спросила Уля.

Вот зачем ей знать? Грудную клетку обездвижил страх неизвестности, и, попросив о всей возможной информации, она пыталась его одолеть. Но мозг все равно был больше не в состоянии хоть что-то воспринимать. На том конце линии тяжело, а может просто устало, вздохнули.

– Врач отправился домой – ему необходимо немного поспать, – начала терпеливо разъяснять Зоя Павловна. – Ясная голова в нашей профессии критично важна. Ранним утром он возвращается, и, если показатели, скрининг готовности к тесту и сама проба позволяют, они вместе с командой отключают аппарат. – «Уже утром…» – Для этого Егор должен показать способность дышать самостоятельно в течение двух часов. Отключают, изымают трубку и, полагаю, на какое-то время переводят на неинвазивную вентиляцию. А дальше он должен начать поправляться. Если что-то пойдет не так, подключают вновь.

«Пожалуйста, только не это…»

Страх победил. Сползя по стеночке на холодный мокрый пол, Уля уперлась лбом в коленки, пытаясь глубже дышать. Но вдохи и выдохи давались с таким трудом, будто чертову маску надели сейчас на нее. И трубку в горло запихали. Будто подушкой душили. Послушать, так у них есть чуть ли не единственный шанс отключить гребаный аппарат. И что промедление, что спешка смерти подобны. Так, что ли, выходит? А если они ошиблись и рассчитали время неверно?

Пробравший тело озноб ежесекундно усиливался, зубы клацали, губы немели, и вовсе не температура воздуха стала тому причиной.

– Понятно… – «Господи!» – Спасибо… – просипела Уля. Сама себя не слышала. И не видела вокруг больше ничего. В отчаянии прикусив губу, пыталась сдержать дерущие грудь слезы, но не ощутила ни боли, ни вкуса теплых капелек, постепенно проступавших на лопнувшей кожице. Мозг словно подал сигнал к последовательному отключению органов чувств.

– Крепись, Ульяна, – призвала Зоя Павловна. – Нужно быть сильной. Попробуй поспать. Верь во врачей. Как только мне станет что-то известно, я тебе позвоню. Как всегда.

– Спасибо, – прошептала Уля, понимая, что чего точно не сможет сделать этой ночью, так это уснуть. Хоть вызывай такси и поезжай в сквер ночевать.

На том конце, несмотря на позднее время и отчетливо различимую ухом усталость, не торопились прощаться.

– Твоя мама за тебя очень переживает, – чуть помолчав, сообщила Зоя Павловна. – Да и за Егора.

– Зоя Па…

– Я знаю, Ульяна, – поспешно перебила та. – Надя мне каждый день звонит, чтобы выяснить, говорила я с тобой или нет. Поступков ее я понять не могу и сказала ей об этом прямо. Она перед вами очень виновата. Но чувства эти ее – вот их я понимаю прекрасно. У самой дети и внуки, – в динамике раздался протяжный вздох. – Объяснять ты мне ничего не обязана, я просто хочу, чтобы ты приняла к сведению, что она не находит себе места.

– Я приняла… Еще раз спасибо, что держите в курсе.

– Не за что. До связи.

«Есть за что…»

– До свидания…

Руки охватил мелкий тремор, а глаза окончательно ослепли. Ульяна не понимала, каким образом ей теперь успокоиться и дожить до утра. Как завтра снять трубку, когда… Окажется ли она вообще на это способна?

Телефон, который попал в карман лишь с третьей попытки, а до этого дважды грохнулся из трясущихся рук на мокрую плитку, вновь завибрировал. Кто-то не позволял впасть в глухое отчаяние, отвлекая на жизнь.

22:32. От кого: Юлёк: Слушай, я сходила, позвонила в дверь, минут пять обтирала порог, но мне не открыли. Наверное, спит уже. Сосед ее вышел курить, сказал, что часа три назад с балкона видел, как домой возвращалась. Не волнуйся ты, Уль, время просто позднее уже, всем баиньки пора. А телефоны у бабушек разряжаются, они ж за этим не следят. А может, и сломался он у нее. Сама знаешь, какие у бабушек телефоны. Короче, уверена, все там нормально. Завтра после работы снова зайду, если тебе с ней связаться не удастся.

На фоне убийственных, высасывающих последние капли воли и сил новостей Уля совсем забыла, что просила Юльку зайти к баб Нюре. Потому что баб Нюра не отвечает. Последний раз они разговаривали накануне, и по устоявшейся уже привычке Ульяна набрала и этим вечером по пути от метро. Набрала в восемь, в полдевятого и ближе к девяти, а результат все один: длинные гудки, слушая которые она все явственнее ощущала щекотку расшатанных нервов. Чувствуя неладное, попросила Юльку сходить проверить человека, адрес дала. Юля ответила, что как только будет у дома, зайдет. И вот…

«Она же уже старенькая совсем… Боже…»

Малость утешало лишь то, что баб Нюру недавно видели.

Час от часу сегодня не легче.

22:33. Кому: Юлёк: Спасибо, Юль! Спокойной ночи.

Пусть хотя бы у Юльки ночь будет спокойной.

Завтра…

Завтра…

Завтра.

* * *

Завтра не существует.

Стоять за парапетом, с высоты небоскреба вглядываясь в темные глубины быстрой реки, совсем не страшно. Вода черная, потому что небо черное – вот и все. И нечего бояться. Когда летом за прутья решетки цеплялся девятнадцатилетний пацан, у нее сердце ухало так, словно она сама была тем пацаном. Она пыталась до него достучаться, но дерущие пересохшее горло и слетающие с онемевших губ слова звучали мимо, в никуда. Как ни искала она их тогда, не выходило выразить невыразимое. Язык не справился и не смог донести до раздавленного судьбой человека ощущаемое душой.

Сейчас она понимает, что для того парня ее доводы были пустым звуком. Потому что сейчас на его месте – она. Безучастно смотрит вниз. Инертная. Ей не нужны чьи бы то ни было увещевания. Ни к чему. Им не понять. Никому этого не понять. Некому больше рассказать ей о смыслах, которые однажды появятся. Это все враки, все смыслы Он забрал с собой, спрятав в кулаке под саваном. Украл вместе с жизнью. Некому объяснить про дурость и заверить, что все наладится. И обязательно вновь захочется улыбаться. Нет за спиной никого. И кольца рук нет. И торчащего из кармана брюк сливочного стаканчика. Никто не постучит в дверь. Ветер с реки обдувает лицо, но кожа не ощущает холода. Ульяна вообще ничего не ощущает. В принципе.

Река зовет. Верхушки пронзающих тяжелые тучи вековых елей, качаясь, шепчут заклинания. Раньше здесь тянулась к небу молодая березовая роща.

Будь проклята та гадалка. Проклята!

Больничные стены – белые и безучастные к чужой беде. Видела их. Они сливаются