Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

ощущением света. Он там был не один, еще кто-то… Он не помнит таких снов, это первый. И тем обиднее оказалось просыпаться. Достав из кармана увесистую связку ключей и развернувшись к своей двери, Ульяна шмыгнула носом и загремела металлом.

А он так и остался стоять в дверном проеме, пытаясь осознать происходящее. Без толку, наверняка понятно было лишь одно: одежда на ней вчерашняя. В распухшем рюкзаке мотокомбез. Хорошо, видимо, встретилась с этим своим товарищем, с продолжением. Ну, и что он за тип? Ей оно точно нужно? Это что, значит, кончились их покатушки? На него у нее времени теперь не будет? Это… видимо, придется с кем-то ее делить? А если он не хочет?

– Ты вообще откуда? – делано безразлично поинтересовался Егор.

Хрупкие плечи вздрогнули, ладонь на секунду замерла на дверной ручке.

– У Юльки ночевала.

«А, ну да… Конечно. У Юльки… Десять лет назад я бы в это еще поверил…»

Плохо поддающееся контролю, стянувшее сердце удавкой чувство прекрасно знакомо ему с детства. Егор помнит ее, он рос с ней – извечной своей спутницей. И был уверен, что давно перерос. Ан нет. Похоже, это просто тех, кто мог в нем ее вызвать, не осталось.

Ну какого же черта? Что за жесть?..

Музыка:

Pavluchenko feat. Alexey Krivdin – «Река»

Mojento feat. Manizha – «Когда-нибудь»

Trettmann – Grauer Beton (Lambert Rework)

XVIII. Зарекись

«Я не знаю большего проявления доброты,Чем твой свет, что не боится моей темноты»[81].

Снова сон. Сон, из которого в наружность не хочется, пусть в наружности последнее время совсем неплохо. Не кривя душой. С недавних пор монохром реальности неожиданно стал напитываться цветами: эти еле уловимые изменения ты не отслеживал, а заметил их вдруг, обернувшись из дня сегодняшнего за плечо – в минувшую серую весну, предшествующую ей зиму; оглянувшись на многие годы назад, в прошлое.

Если опускаться до банальных, зато наглядных сравнений, то вечная мерзлота и кромешный, чернильный мрак без предупредительного выстрела сменились рассветом. Которого ты уже не ждал. Лучинка в непроглядной тьме внезапно разгорелась в пламя, прогнала мглу и стужу. Сначала ты ничего не понял, а потом ка-а-ак понял. От света режет глаза.

Вот как у вас, людей, тут все устроено? Ты уже и забыл: годы и годы в холодном подземелье превратили тебя в слепого, обросшего толстой шкурой крота. А здесь, оказывается, тепло и буйство красок, и жизнь совсем другая. Жизнь – она, оказывается, есть.

Ты, блин, не знаешь, как она опять это сделала. Она никогда не страшилась живущей в тебе тьмы. Что двадцать два года назад, что сейчас. В детстве она была не пластырем на рану, а бальзамом. И сейчас снова им стала. И ведь даже не догадывается об этом, даже мысли такой не допускала и не допустит.

Она умудрилась даже кошмары твои ночные разогнать, ты перестал в липком поту вскакивать в пять утра: теперь ночами ты спишь, а не пережидаешь их за работой. Спишь примерно как убитый. До шести, семи, восьми. Вот сейчас на часах полдевятого, а ты только глаза продрал. Теперь тебе не снится вообще ничего. Точнее, некоторое время не снилось. И до этого откровения ты тоже допер не сразу, а лишь когда заметил свою зарю, вот тогда. Сопоставил примерные даты, события, эмоциональный фон и получил «один к одному». После первого открытия второму уже не особо и удивился.

Чем ты заслужил ее прощение? В твоей голове объяснения нет, что не отменяет самого факта: после всего, что ты натворил, по каким-то непостижимым причинам, но ты прощен. Пусть и тринадцать лет спустя, но какая теперь разница, а? Сердце шепчет, что нет, не заслужил ничем. Что людям жизнь ты умеешь лишь портить. Что это огромный аванс. Беспроцентный кредит доверия. За свой нежданный рассвет ты готов расплачиваться по этому кредиту всю жизнь, хотя никто до сих пор так и не выставил счета. Она и не выставит, потому что это – Она. Если счета и ждать, то, по ходу, как всегда, прямо сверху, почтовым голубем. Вот что пугает. До чертиков. Каким он будет, этот чек? Ты по стольким уже выплатил, что кажется странным задаваться этим вопросом в слабой надежде на иную сумму. Вот что пугает: ты знаешь цену.

Как бы то ни было, с какой бы готовностью, остервенело рвясь с цепей, ни лезли из всех щелей страхи, лишать себя света ты не можешь и не хочешь искать на это безумие силы. Ты все еще пытаешься балансировать на острие. Потому что со светом уютно, а без – хреново настолько, что теряешь смыслы. Потому что наотрез отказываешься добровольно возвращаться в удушливые объятия одиночества. Потому что отчетливо понимаешь, что выпилиться ты пока не готов, что бы тебе там «цыганки» всякие ни напророчили. Или уже не готов. «Уже», между прочим, весит гораздо больше, чем «пока».

Что сути, в общем-то, не меняет.

А сон… Сон затмевает самые смелые, самые пьяные надежды, которые ты только мог себе разрешить в попытке спастись от навязчивой идеи разменять этот свет на тот раньше положенного. Сегодня тебе дали его досмотреть, и ты просыпаешься с пустой головой, стертой памятью и пораженный осознанием:

Никогда. Ничего подобного. За всю твою жизнь. С тобой не случалось.

Тебя вернули в наружность, а в душе осталось жить согревающее нечто. Что это? Это же нежность, да? Наверное, если книжкам верить. Черт знает, может, и нет. Может, она как-то иначе должна ощущаться… Нечто незнакомое, неведомое, сбивающее с толку, но точно очень, очень жизнеутверждающее. Что-то, мгновенно становящееся новой целью, в которой смутно, но уже отдаешь себе отчет: жить дальше стоит хотя бы ради того, чтобы испытать эти эмоции не во сне, а наяву.

Воздух пахнет солнцем, напитан капельками эйфории. И ты вдыхаешь его полной грудью. И выдыха-а-аешь.

Сегодня сольник. Малая обещала быть, хочется надеяться, что без свиты «товарищей». Этот день не омрачит ничто.

* * *

Открытая веранда во дворике небольшого московского клуба, где «Мамихлапинатапай» отыграет сегодня последний летний концерт, оказалась полностью готова к их раннему появлению. Честно говоря, Егор не припоминал, когда последний раз такое было – пожалуй, что и никогда. Но нет – их фургончик с инструментами, каким-то чудом объехав воскресные московские пробки, прибыл ко времени, а местный инженер и звукорежиссер уже поджидали на площадке: смеялись в унисон в ожидании группы, явно найдя общий язык. Добрый знак. Но и это не все. К его вящему удивлению, обнаружилось, что и свет вывешен, и бэклайн[82] установлен. Что и сцена уже подключена к кабелям, и кабели эти – немыслимо! – разложены ровно, что трамвайные рельсы,