Читать книгу - "Страсти и человеческий выбор - Дубинская В.В."

которых основным мотивом является принуждение партнера на близость и уступки. Их страх перед потерей отношений примерно равен страху в них себя потерять. Они долго мучаются после разрыва, страдают, тоскуют, пытаются возобновить отношения, которые, к сожалению, оказываются отравленными пограничной формой их самопредъявления.

Отвержение и здоровье

Конечно, отношения не каторга, и иногда люди вынуждены расставаться или даже прекращать отношения, которые их не устраивают. В этом есть здоровье, если они действую не реактивно, а обдуманно. И сохраняют в себе способность видеть не только себя, но и другого человека, даже если он им не нравится. Тогда расставание наполняется грустью о неспособности быть вместе, или быть понятым, или простить и быть прощенным; о том, что не всегда можно примириться с разницей в другом, или победить в отношениях болезнь, или укрыться от зла. Это становится крайней мерой, и люди стараются сохранить достоинство – как свое, так и другого человека.

Дина Рубина «Двойная фамилия»:

«…Видишь ли, мужик, сказал бы я ему, начинать-то надо не с тебя, я с того, что восемь лет назад тебя не было, и с каждым годом таяла надежда, что когда-нибудь ты появишься… Когда надежда на твое появление совсем зачахла, тут ты и забрезжил… Я неистово ждал тебя, мужик, сказал бы я ему, для меня уже тогда ты был не смутным зреющим комочком, а конкретным человеком, личностью, уже совершившей поступок тем, что крохотной клеточкой уцепился за жизнь на краю небытия и выжил.

Знаешь, мужик, сказал бы я ему, вот тогда все изменилось у нас. Твоя мать стала вдруг очень нежна со мной. Ее обычная раздражительность растворилась в нашем общем ожидании тебя. Ну что ж, говорил я себе, значит, это правда, что женщина становится мягче, и трепетнее в этот период. Ты уже взрослый парень, мужик, сказал бы я ему, бойся внезапной женской нежности. Это нежность подползающего удава, заранее жалеющего свою жертву.

У меня нет ненависти к твоей матери, мужик, сказал бы я ему. Просто у нас с ней свои счеты, и не твоего ума это дело.

Да, это правда, что я не забыл и не простил ей никогда, но – не предательства, нет – все мы слабые люди, сынок, и всякое может случиться с человеком; но я не простил ей этой обдуманной нежности. И в дальнейшем я не прощал этого всем женщинам, которых встречал на своей дороге. Поэтому я один, мужик…

…День, когда ты родился, когда я наконец дождался тебя…Ладно, не будем об этом, не стоит распускать слюни, мужик, а без слюней я здесь не обойдусь, сказал бы я ему…

…А потом мне позвонили…

– Георгий? – спросил прерывистый торопящийся голос женщины. – Вы знаете, что ваша жена родила не от вас?

Это было продолжением дурного сна…

…Оставалось только забрать из роддома ее и этого ребенка. Ведь она совсем одна в Москве…Словом, в положенный день я сложил в пакет необходимые для младенца вещички, все честь по чести, и пошел в роддом. Между прочим, даже с цветами. Уж что-что, а цветы она заслужила, все-таки настрадалась, человека родила, моего – не моего, какая разница, боль одна.

…Наконец вывели ее. И такая она оказалась измученная, желто-восковая, тощая, как говорится, краше в гроб кладут, что сердце мое вдруг сжалось… Такая у меня, должно быть, физиономия была, что всю дорогу в такси твоя мать спрашивала тревожно: «Что с тобой? Что-то случилось?»

А как увидела в прихожей мой чемоданчик, все поняла: сжалась, голову в плечи втянула, маленькая и сутулая.

– Клянусь тебе!! – выкрикнула она жалко и пронзительно. – Клянусь тебе, это сплетни! Это ложь! Он твой, клянусь тебе!

И по тому, как она извивалась, как она кричала – задушенно, словно птица, которой мальчишки отворачивают голову, – я убедился окончательно, что все правда. И еще она подалась всем своим тощим телом к кроватке – закрыть, защитить от меня своего птенца, будто я мог причинить ему какой-то вред.

И мне так жалко стало – и ее, и этого чужого малыша. Ведь они были одни, вдвоем на всем свете. Беспомощные, они принадлежали друг другу, как косточка принадлежит сливе, и в этом заключалась мощная правда жизни, а все остальное, и мои паршивые переживания в том числе, было ерундой.