Читать книгу - "Я, которое ищет себя. Юнгианский путеводитель по бессознательному - Верена Каст"

жизненный период оказываются полезными или мешающими. При этом само определение «мужское» и «женское» в значительной степени является общественным и историческим конструктом.

Когда Юнг говорит об Аниме и Анимусе (например, что Анима олицетворяет Эрос, а Анимус — Логос), это легко может привести к гендерным стереотипам: женщины равно Эрос, мужчины равно Логос. Но на самом деле всем нужны и Эрос, и Логос[133]. Это главная модификация, которую сегодня необходимо внести в данную концепцию. Поскольку Юнг нигде не говорил об архетипах, привязанных к полу, можно предположить, что и Анима, и Анимус присутствуют у людей обоих полов, часто даже в качестве пары.

Анима и Анимус — это архетипы, регулирующие отношения в самом широком смысле: отношения с Другим, любовные, эротические и сексуальные связи, а также отношения с неизвестным внутренним миром. Их вообще можно назвать архетипами отношений и связи.

С точки зрения развития Анима и Анимус изначально связаны с материнским и отцовским комплексами и аффективно окрашены ими. Динамика, связанная с Анимой и Анимусом, способствует все большей дифференциации Эго-комплекса от родительских комплексов, приближая Эго к собственному центру — Самости.

Эти теоретические положения имеют практическое значение. Например, во сне могут появляться фигуры, похожие на отца, но содержащие нечто, ему несвойственное — пугающее или завораживающее.

Один тридцатилетний мужчина видел сон: «Мой отец сидит за завтраком. Все как всегда. Но когда я пригляделся, то увидел, что у него хвост русалки. И я проснулся». Он удивлен, спрашивает, бывают ли русалки мужского пола, злится, что опять приснился отец, и вдруг замечает, что сам вот так же сидит за завтраком, как отец.

Даже без дальнейших ассоциаций становится ясно: это не просто отец и речь не только об идентификации себя с ним. Если мы увидим в этом образе лишь производное отцовского комплекса, наше понимание символа будет однобоким, и мы не поможем человеку отделиться от родительских комплексов. Напротив, это даже усилит фиксацию на них, вызывая ощущение, что ничего никогда не изменится. Если же мы распознаем в этом образе иное, параллельное измерение — таинственного незнакомца или незнакомку — и позволим этому измерению развиваться в воображении, тогда перед сновидцем развернется измерение, направленное в будущее, связанное с надеждой. Комплекс потеряет свою предопределяющую силу, наметятся пути развития. Это частенько пробуждает в душе тоску по таинственному незнакомцу — в данном случае по миру русалок.

Важно раскрывать такие комплексы образов во всех их измерениях и нюансах. Если мы видим в них только отголоски собственных родителей, братьев и сестер, то психика превращается в семейное кладбище. Конечно, родительские и братско-сестринские комплексы влияют на образ таинственного незнакомца или незнакомки, окрашивая их архетипическим переживанием, но не определяют его окончательно. Если же нам удается обратиться к скрытым измерениям, на наш Эго-комплекс начинает влиять коллективное бессознательное, и мы помогаем пациенту открывать такие пространства души, которые определяются не только отношениями с родителями, братьями и сестрами, — это путь к духовному измерению в психике.

Феноменологически, по мере того как Анима и Анимус отдаляются от родительских и братско-сестринских комплексов, они все больше предстают как неизвестные, таинственные незнакомец и незнакомка[134].

СНОВИДЕНИЕ В КОНЦЕ КУРСА ПСИХОАНАЛИЗА

Одна сорокапятилетняя женщина после трех лет анализа, в ходе которого был запущен процесс индивидуации, видит сон: «Появляется Женщина-Смерть. Я просто знаю, что это Женщина-Смерть. Она как будто смотрит сквозь меня. Я не могу оторвать от нее глаз. В ее руке три розы».

Пациентку этот сон сильно захватил, она сказала, что это один из самых значимых в ее жизни снов. Она описала Женщину-Смерть: длинное черное платье, молодая (около тридцати), хорошо сложенная, очень чувственная и сексуальная, невероятно реальная и земная и в то же время бесконечно загадочная. Знать ее, по словам пациентки, — значит знать тайну жизни и смерти. «Если умереть — это значит проследовать за этой женщиной, я умру с радостью».

Она медитировала на образ Женщины-Смерти, размышляла, что означает то обстоятельство, что смерть — женщина[135]. Затем сосредоточилась на трех нежно-розовых розах как на символе любви. Любовь и смерть — вот тема, которая теперь занимала ее, что было неслучайно, ведь это одна из центральных тем всей ее жизни.

Сон пробудил в ней глубокую тоску о непережитом, по тому, что женщина не разрешила себе реализовать в жизни, что было важно именно для нее, а не для тех, кто от нее чего-то ждал. Это была также тоска по недостающему в ее жизни Эросу. Женщина-Смерть оставалась для нас обеих завораживающей, трудноуловимой фигурой; чем дольше мы занимались разбором этого образа, тем больше он становился символом цветущей жизни.

В отношениях с внешним миром «обычные» женщины вызывали у нее раздражение: она искала женщин, похожих на Женщину-Смерть, но, конечно, не находила. Когда она осознала, что речь, вероятно, идет об образе ее собственной души, ее центре, она начала писать стихи, где лирическим героем выступала Женщина-Смерть, и рисовать незамысловатые картинки.

На сеансах она рассказывала свои фантазии о Женщине-Смерти, а также о своих стихах и рисунках. Во-первых, сон вызвал у нее всплеск творчества. Во-вторых, она начала интересоваться темой женственности. Сначала она прагматично заинтересовалась своей матерью как женщиной, а не просто как матерью. Постепенно ее интерес сместился на собственную женскую сущность.

Пока она работала с Женщиной-Смертью как с внутренним образом, перенос и контрперенос были не столь важны. Но когда она начала заниматься темой матери и женственности, образ Женщины-Смерти был спроецирован на меня — благо эту проекцию было легко распознать.

Занимаясь осмыслением понятия смерти и ощущая угрозу своей привычной уверенности в «бессмертии», женщина все острее ощущала бесконечную ценность жизни и любви. Этот образ из сна придал ее жизни новое направление, наполнил ее смыслом и укрепил осознанием своей идентичности.

АНИМА И АНИМУС КАК ПАРА

В работе с людьми, переживающими утрату, я обнаружила, что легче отпустить умершего тому, кто помнит свои фантазии, связанные с их любовью и отношениями[136]. Эти фантазии можно вспомнить, если вернуться к чувствам первой влюбленности и подумать, кем они хотели быть друг для друга, сколько любви дали друг другу за это время. Так, один мужчина, потерявший жену, рассказывал, что она впервые заставила его почувствовать себя «красивым мужчиной» — они были «красивой парой». До встречи с ней его считали неуклюжим, замкнутым бунтарем — «колючим молодым человеком». Жена тоже это в нем замечала, но не пыталась переделать его: она воспринимала неуклюжесть как искренность и неприспособленность (что ей нравилось), бунтарство — как мужество, а замкнутость — как погруженность в работу и задумчивость. Так он