Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

брака»: «Как же тогда эти отношения можно ухудшить?» Они журят Вебера за то, что тот так долго не находил времени для встреч со Шребером и просто выпускал его из лечебницы, тем самым вынося теоретические суждения о его поведении при «скудных возможностях» наблюдения. Суд отмечает у Шребера «великую нравственную серьезность и прямоту характера».

В заключении суд пишет, что нельзя возлагать на Шребера ответственность за брань и осуждение Флексига: эти слова принадлежат не Шреберу, а «голосам». Сам он лишь «передает то, что говорили ему голоса чудесных духов». Это поразительное для правовой материи различение переопределяет подразумеваемое «безумие» Пауля. Для судей, как и для него самого, голоса принадлежат реальности, существующей на собственных основаниях.

В июле 1902 года со Шребера сняли опеку и он получил долгожданное освобождение из Замка Дьявола. Он не оставил записей о своих чувствах: был ли он ошеломлен или, напротив, уверен в себе.

Это дело, как говорит Цви Лотан, продолжает жить в немецком правосудии. Суд постановил, что человеческий разум нельзя просто пригвоздить к древу теории.

«После 1943 года психиатры, которые обернулись противниками своих пациентов и в 1939–1945 годах доказали, что являются – в буквальном смысле – их “смертельными врагами”, продолжали внушать своим студентам и обществу не что иное, как образ ущербности».

Доротея Бук, выступление перед Всемирной психиатрической ассоциацией, 2007 г.

Доротее Бук так и не довелось написать официальную жалобу с прошением об освобождении из психиатрического учреждения. Да и не смогла бы. Бумаги, подписанные юной девушкой, имели бы еще меньше шансов на успех, чем аргументы Шребера. Она боролась не с директором лечебницы, а с целым государством. Ей не досталась ни одна безоговорочная победа, и в конце жизни она полагала, что психиатрия по‐прежнему в значительной мере остается несостоятельной. Ее жизнь, ее выступления и письма стали ее подлинными свидетельскими показаниями.

Подробности об активизме Доротеи Бук, ее публичных выступлениях и организаторской работе вполне заслуживают отдельной книги, и я надеюсь, что вскоре вслед за этой появится и ее биография. Шребер был человеком замкнутым, он мыслил на бумаге. Бук тоже писала, но при этом она путешествовала, выступала, протягивала руку людям и строила сообщества. Именно она настояла на том, чтобы Томас Бок включил ее случай в свою диссертацию. И именно та самая сила, по словам Фрица Бремера, не давала закончить ни одну встречу и ни один телефонный разговор с ней без того, чтобы она, в самой любезной форме, не «поручила» ему какое‐нибудь новое задание.

В книге Auf der Spur des Morgensterns («По следу утренней звезды») Доротея Бук рассказывает, как слушала по радио программу стихов, написанных шизофрениками из одной венской клиники. После она напишет:

«Я разрыдалась, и это были слезы освобождения, очищающие слезы. Давно я не ощущала такого счастья, подумала я тогда. Осознание того, что я могу быть включена в круг этих людей, что мой опыт воспринят и понят наряду с их опытом, что я способна полностью с ними отождествиться, принесло мне бесконечное облегчение, как будто дыхание моей груди наконец вырвалось на свободу и исцеление действительно свершилось».

Бук испытывала то же чувство принятия и облегчения в долгие знойные дни, когда беседовала с другими пациентами в последнем психиатрическом учреждении, в котором ей довелось находиться. Сохранение этого ощущения стало делом всей ее жизни – ради себя самой и ради тех, кто проходил через подобный опыт.

В 1987 году, когда ей было семьдесят, Доротея стала одной из основательниц Ассоциации против эвтаназии и принудительной стерилизации – организации, которая объединяла семьи жертв и выживших. В 1992 году, в возрасте семидесяти пяти лет, она участвовала в создании Федеральной ассоциации людей с психиатрическим опытом, как она сама говорила, чтобы поддерживать пациентов и противостоять «негативной оценке», исходившей от самой профессии. Спустя два года вместе с Томасом Боком она организовала в Гамбурге Всемирный конгресс по социальной психиатрии, собравший три тысячи человек. Там рядом с профессионалами выступали пациенты и члены их семей, и Бук бросала вызов врачам, требуя медицины, основанной на голосе реальных пациентов. В 2008 году немецкое правительство вручило ей орден «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия», хотя за те десятилетия государство так и не сделало почти ничего для признания жертв психиатрических преступлений нацистской эпохи. Шребер когда‐то рискнул вплести свой «безумный» опыт в юридические аргументы, хотя именно это безумие не позволило ему вернуться к адвокатской практике. Доротея Бук делилась своей историей в те времена, когда врачи, отправившие на смерть таких, как она, удостаивались аплодисментов. В 2012 году, в возрасте девяноста пяти лет, она выступала на церемонии памяти жертв программы «Т-4». «Эта задача лежит на нас, выживших, – сказала она тогда, – хранить убитых в наших мыслях и сердцах».

Прошло шестьдесят три года со времени падения нацистского режима в 1945‐м, прежде чем были официально упомянуты жертвы истребительных мер, долгие годы скрываемые и вынесенные за поля истории. Эмиль Крепелин, профессор психиатрии, и поныне почитаемый в немецкой науке, прожил с 1856 по 1926 год и уже тогда требовал «беспощадного вмешательства против наследственной неполноценности, обезвреживания психопатических выродков, включая применение стерилизации».

Этот фрагмент также взят из выступления Доротеи Бук на конгрессе Всемирной психиатрической ассоциации. Среди слушателей, должно быть, сидели и неокрепелинианцы, ерзавшие на своих местах. По крайней мере, мне хочется на это надеяться.

Главной темой для Бук были ее семинары о психозе: она не только вела их, но и ездила по всей Германии и за ее пределы, рассказывая о своем методе.

Вместе с Томасом Боком и журналисткой Ингеборгой Эстерер она собрала рассказы участников этих семинаров и издала их в книге под названием Stimmenreich («Богатство голосов»). Название оказалось символичным: книга свидетельствует о широте и многоголосии этой работы. Участники делились собственным опытом психоза, писали стихи, вступали в диалог со своим расстройством, беседовали с врачами о том, каково это – быть пациентом. Они размышляли и о практическом: как превратить переживание психоза в своего рода квалификацию, позволяющую работать в самой этой сфере.

Пациентка по имени Сибиль писала: «Сначала мысль о том, что мне придется работать с психиатрами‐профессионалами, приводила меня в смятение. Честно говоря, я страшно этого боялась. У меня было ощущение, что все, что я могу сказать или предложить, вовсе не воспримут всерьез… Я часто думала: они ведь могут одним щелчком пальца стереть тебя со стола как ленивую муху». Терапевт по имени Рената отвечала: «Конечно, благодаря беседам с пациентами в клинике я и сама догадывалась: встречи внутри учреждений никогда не раскрывают человека во всей его реальности. Важно помнить об этих различиях [между взглядами персонала и пациентов], иначе очень легко возникает ситуация: психиатрические больные чего‐то требуют или чего‐то хотят, а специалисты