Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

Рукопись – плод болезненного воображения, и ни один читатель не избавится от чувства, что ее автор душевно расстроен. Но это никоим образом не может умалить уважение к нему со стороны ближних, тем более что невозможно не заметить серьезности и стремления к истине, которыми проникнута каждая глава.

Из постановления суда по делу Шребера

«Если это дело Божье, оно выстоит», – написал Шребер о своих мемуарах. Книга и впрямь выстояла. И вместе с ней, «в придачу к книге», выстояло и судебное дело. В 2008 году психиатр Кейт Робертсон заметила в British Medical Journal, что апелляция Шребера и судебное решение «прежде всего возвращают веру в возможность человечной психиатрии». Она выбрала слово «возможность» и не пошла дальше. Но уже то, что она прочла это решение как живой документ, говорит о «деле Божьем»: в эпоху, когда пациентов психиатрических лечебниц часто считали людьми, «ущербными» и недостойными даже пищи. Шребер отстоял свое иное, нейроотличное устройство разума и победил. В более чем одном смысле он освободился из Замка Дьявола.

Полагаю, судьям по делу Шребера быстро стало ясно: перед ними не безумец в обычном смысле. Да и Шреберу достался не обычный суд. «Доктор Вебер стоит обеими ногами на почве рационализма, – писала Дрезденская королевская апелляционная палата в 1900 году, – который с порога отвергает возможность сверхъестественных явлений». Стоит вдуматься в оборот «с порога»: он значит «не особенно размышлял». У суда не было веберовской уверенности, и он ничего не отверг «с порога».

Почти три года Шребер добивался освобождения: он и Вебер слали в дрезденский суд доклады и апелляции, в том числе машинописную копию «Мемуаров». Пауль верил, что еще не изданная книга оправдает его в глазах Вебера, Сабины и судей. Несколько раз Шребер выступал лично. Стенограммы нет, но по косвенным упоминаниям становится ясно: он говорил кратко, в русле своих письменных доводов. Были и свидетели его характера, один из них – его шурин, с на редкость «вкусным» именем Карл Юнг. В качестве приложений к «Мемуарам» Шребер поместил отчеты Вебера, свою апелляцию и судебное решение. Как великий воин Зигфрид, он сокрушил своего дракона. При этом он хотел, чтобы читатель видел, какими были его меч и доспехи.

После временного признания недееспособности Шребера в 1895 году Вебер стал добиваться для него постоянного помещения под опеку. Шребер дал отпор, поначалу действуя через другого адвоката. Одним из мотивов Вебера, вероятно, была необычайно высокая плата, которую Шребер вносил за пребывание в Зонненштайне. Из показаний Вебера и других документов ясно, что и Сабина добивалась его сохранения в стенах заведения, стремясь к постоянному контролю над его деньгами. В 1899 году дрезденский суд встал на сторону Вебера и признал Шребера пожизненно недееспособным. Такая форма признания – так называемая опека – юридически приравнивала подопечного к семилетнему ребенку. В марте 1900 года суд отклонил апелляцию Шребера и оставил его статус в силе. Тогда Шребер уволил своего поверенного и стал представлять себя сам.

Эссе Шребера «При каких условиях лицо, признанное безумным, может содержаться в лечебнице вопреки заявленной воле?» вошло в «Мемуары» и вынесено в немецкое название книги. Текст касается его собственного дела, но формулирует самостоятельный юридический довод. Он несложен: если человек, помещенный в лечебницу, хочет уйти и не представляет опасности для себя или других, его обязаны освободить. Шребер предлагает правовую категорию «безвредного безумия», которая должна перевешивать любой диагноз так называемой «научной психиатрии». Вебер поставил Шреберу «паранойю» и утверждал, что она неизлечима. Самого диагноза, по его мнению, достаточно, чтобы держать пациента под опекой. «Нет», – возражает Шребер. Директор приюта – не «полицейский», а, по существу, лишь медицинский советник. Врач может выносить мнения, но не истины в последней инстанции – тут он фактически ставит под вопрос всю идею «научности» подобных суждений.

Его труды во имя будущих «Шреберов» увенчались успехом. Понятие «безвредного безумия» вошло в немецкое право.

В своем эссе о недобровольном удержании Шребер сплетает латинские формулы и юридическую аргументацию с извинением за то, что вынужден писать «в полной изоляции от внешнего мира», без привычных источников, то есть в стенах лечебницы. В сноске он добавляет: «Автор этого эссе относит себя к безвредным душевнобольным в описанном выше смысле; о нем говорят, что он одержим религиозными галлюцинациями, тогда как, по его собственному мнению, в них заключена объективная истина, не распознаваемая другими людьми».

Суд фокусировался прежде всего на том, способен ли Шребер жить «в миру», то есть распоряжаться деньгами, вести себя уместно, вернуться к браку. Ему вовсе не было нужно включать в статью свои видения или сам факт принудительного содержания, поскольку текст задумывался для широкой читательской аудитории. Он не был «псевдопациентом», который потом мог бы написать в престижном журнале: «А я пошутил». Видения – и наказание за них – стали неотъемлемой частью его самовидения. Для Шребера истинность его видений – та истинность, что порой укрывается в «как бы» и приблизительности, – была сутью процесса. Для Вебера – тоже, но по иным причинам. Суд, как и Фрейд, колебался между тем, чтобы отвергнуть «безумие» Шребера и принять его. Под поверхностью разбирательства шел трехсторонний спор о здравомыслии, реальности и биологической психиатрии.

В духе добросовестного крепелинианца Вебер настаивал, что в случае Шребера перед нами «заболевание мозга». В прошении от декабря 1899 года он описывает галлюцинаторные фазы и их «ступор», бред преследования, «чудеса». Внутренний переход Шребера он подает как безумие само по себе – «странные представления о мужском и женском теле» – и как позор для его жены Сабины. Доходит и до странного вывода, будто этот переход финансово безответственен. Супруга вроде бы даже жаловалась на расходы Шребера на украшения, ленты и банты. Шребер возражает: это всего лишь безделицы, обычная бижутерия, и стоила она всего несколько марок.

Вебер уверял суд, что Шребер «нисколько не спутан и не поражен в интеллекте», но под этим, по его словам, «человек до краев наполнен патологическими идеями, сплетенными в более‐менее завершенную систему, не поддающуюся опровержению фактами». Он подал страницы с осуждением наглядных проявлений безумия у Шребера (рев, крики к солнцу), а затем заявил, что нынешняя кажущаяся вменяемость делает его еще более безумным. По словам Вебера, если бы Шребер продолжал бредить в полный голос, у суда было бы больше надежд на разрешение этого дела.

Вебер говорит «от лица Сабины», вероятно, не без ее подсказок, и утверждает, что возвращение Шребера в ее жизнь будет для нее унизительным и разрушительным, уничтожит их брак. Затем он порицает Шребера за то, что тот предложил супруге: если жить с ним невозможно, он примет развод. Пауль вовсе не «псевдопациент», но тут он пересекает границу территории Розенхана: «здоровости» больше не существует, остаются лишь поступки, которые,