Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

чем другие его формы, депрессия есть не что иное, как пересмотр самого факта существования. У каждого человека есть собственное бессмысленное ничто, и оно, увы, располагает куда большим запасом слов о смысле, чем сам смысл.

После двадцати я ловила себя на том, как уверенно сообщаю людям, что больше не нуждаюсь ни в еде, ни во сне. Целый месяц я либо не спала вовсе, либо спала урывками, почти не ела, худела, зато писала стихи, «выжимала» из себя тексты на редакторской работе и, помимо прочего, устраивала в собственной голове радостную, многословную, ослепительно освещенную и бесконечную вечеринку. Заряженная собственной джазовой рифмой, я обходилась малым. Во мне было столько слов и переживаний, сколько я только могла удержать, я стала целой планетой. Не все, правда, было гладко: внутри меня порой стоял визг. Я была маленьким миром, быть может, и не искусно сложенным, зато построенным целиком из самодельных гвоздей и брусьев. Я нисколько не сомневалась, что мне действительно больше не нужны ни еда, ни сон: звучало, в общем, вполне правдоподобно.

В детстве я чувствовала, как пустеет желудок – вместе с прочими штуками из шреберовского набора: еще я ощущала присутствие дьявола. Как часовщик Пинеля, я верила, что могу сдвинуть стрелки силой мысли. В моей семье замечательно умели оставлять меня в покое, давали уйти в себя и оставаться там столько, сколько требуется. И хотя такой цели не было, именно это позволило мне держать свои видения и записи при себе. Я глядела злу в глаза, обдумывала самоубийство, завязывала радостные узлы любви. И никому бы этого не рассказала. Меня не тревожили. Пожалуй, у меня были собственные Гвидо Веберы.

В пятнадцать я сидела в кабинете психиатра, которого назову доктором Л. У него было круглое лицо, смуглая кожа и ледяной непроницаемый взгляд. Я заметила, что многие психиатры будто бы целенаправленно тренируют подобное выражение лица: холодное, готовое отразить любые безумства, если те попытаются проломить его стены. Тогда мне чудилось: это отвращение, теперь думаю – вероятно, еще и капля страха.

Доктор Л. стоял рядом с моими родителями. Казалось, их просто попросили зайти в кабинет, чтобы сообщить что‐то важное. Для них вообще было несвойственно сопровождать меня на приемы к врачу, и они даже не присели. Равнодушным голосом врач объявил родителям, что у меня шизофрения и им стоит готовиться к тому, что я проведу в больнице всю жизнь. Как показал Розенхан: «Один раз шизофреник – навсегда шизофреник». Они что‐то сказали. Он что‐то ответил. Никто из них не посмотрел на меня, и говорили они так, будто меня уже не было – будто я настолько пропала в месте под названием «шизофрения» и столь основательно проклята Крепелином, что успела сделаться частью стула.

Других деталей того мгновения, да и госпитализаций в целом я не помню: слишком многое выжжено из моей памяти электросудорожной терапией. Моя неточность в вопросах госпитализаций раздражает друзей, ведь они знают, как хорошо я умею разыскивать факты. Но я отдаю должное своей утрате памяти. Я признаю тот факт, что многие месяцы существовал кто‐то, кто был мною, и я не знаю, кто этот человек. Не все можно – да и нужно – возвращать. Я уже рассказывала эту историю, но для меня она изменилась после встречи с Бук и Шребером. По крайней мере, они подарили мне семью.

Спустя несколько месяцев после четырнадцатилетия я решила выпить всю упаковку снотворного, чтобы покончить с собой. Это были таблетки отца, которые он принимал от бессонницы. Но и до того я некоторое время употребляла нелегальные вещества. Теперь уже не скажу точно, какие. Я больше не вела дневник с прежним усердием. Несколько дней провела в больнице, и родителей обязали водить меня к психиатру. Так я утратила последние остатки моего одинокого, бурного, но тепло‐бродившего шреберовского существования – того Шребера, о котором не заботился Гвидо Вебер.

Я заразилась здравомыслием, самой идеей здравомыслия. И рванула от нее что было сил. Меня тянуло к доктору Л. и в его учреждение – туда, где живут те, кого я тогда знала лишь по формулировке «с головой плохо». Сама эта фраза сбивала с толку: для моего отца она означала сразу оба типа людей – и настолько диких, что их навсегда запирают в стенах соответствующих учреждений, и вовсе неописуемых вроде нацистов. Вскоре я стала тем самым дикарем: часто не возвращалась домой или возвращалась глубокой ночью и валилась без чувств на диван.

В отрывочных дневниках того времени мой рассказ о передозировке не упоминал депрессию, а если я ее чувствовала, то всегда делала об этом заметки. Родители, писала я, стали «невозможными». Трещины в браке отца с матерью и другие семейные обстоятельства, в которых я теперь уверена, изменили мою жизнь более или менее довольного отшельничества. Особенно это касалось матери, с тринадцати моих лет. Она всегда была сложным человеком, но за следующие четыре года превратилась в ужасную версию самой себя – в кого‐то, кем она не была ни до, ни после. Однажды, вскоре после того, как мне поставили диагноз «астма», она заявила, что не хочет платить, если меня придется госпитализировать из‐за проблем с дыханием. Еще она сказала две вещи настолько жестокие, что я не стану их пересказывать, но такие, которые в том возрасте невозможно пережить.

Я бросила школу за год до предполагаемого выпускного: после нескольких курсов электрошока я не могла разобраться даже в основах географии или математики. И все же до сих пор помню унижение от того, как сидела на алгебре и знала, что разучилась даже умножать. Об этом тоже никто из ответственных за меня не заговорил – о том, что происходит со школьницей, когда к ней раз за разом применяют лечение, известное своим разрушительным влиянием на память и умственные способности.

С опиоидов я, в конце концов, слезла – после передозировки и недели ошеломляющего «отходняка». Зависимость тела вылетала рвотой в унитаз снова и снова. С «легальных» препаратов так легко слезть не получилось.

Оглядываясь на собственную жизнь, я вижу две вещи. Во‐первых, ошеломляющую груду обстоятельств – семья, лекарственные препараты и наркотики, побочные эффекты, контексты, – которые так и не были подняты в рамках того, что считалось моей «помощью». Как говорили кинокритики Джин Сискел и Роджер Эберт, ругая фильмы, «пятиминутный разговор» о случайной встрече с бывшим или о пистолете в чьей‐то сумочке мог бы предотвратить весь последующий сюжет. Моя жизнь была именно таким фильмом. И слова Бук о том, что пациентам дают «таблетки вместо разговора», оказались не просто верны – верны в такой степени, что это