Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

Под конец декабря 1900 года Вебер, держа у себя «Мемуары», подает очередной отчет. Претензий у него много: Шребер, по его словам, вел себя прилично за столом в доме Веберов, но во время одного выезда в Дрезден издавал за обедом такие звуки, что на него обернулась служанка. Если его отпустить, он и дальше может реветь, полагает Вебер. Но настоящим «заключительным словом» становится книга Шребера с «беззастенчивыми подробностями самых невозможных ситуаций и событий и употреблением самых оскорбительных бранных слов». Книга, по его мнению, настолько скомпрометирует автора «в глазах публики», что только помешательство могло надоумить кого‐то выпустить ее в печать. Вебер уверяет, что, когда «публика» прочтет эту книгу, Пауля и Сабину не минует позор, а Флексиг, возможно, вообще подаст в суд. При этом он одновременно настаивает, что рукопись столь абсурдна, что ни один издатель ее все равно не возьмет.

В июле 1901 года в «Основаниях для апелляции» Шребер пишет: «Никто не может знать, что происходит в моем уме и теле». Его уверенность в знании о Боге «возвышается над всякой человеческой наукой». Апелляция занимает почти сорок страниц. Значительная часть резюмирует видения и пережитый опыт, о которых уже шла речь в предыдущих главах. Шребер поправляет ошибки во врачебных отчетах, например, замечает, что уже многие годы не считает людей «мимолетно‐импровизированными». Он ссылается на вылазки за пределы Зонненштайна, которые ему наконец разрешили, и на безупречность своего поведения на публике.

Что до «бранных слов», Шребер отвечает, что те, кто предлагает новое понимание религии, как Мартин Лютер, обычно пользуются «пламенной речью». И книга написана «не для флэпперов[61] и старшеклассниц». Шребер и Вебер не сходятся даже на теме женской груди. В «Мемуарах» Пауль описывает «импульсы душной сладострастности», что лежат в женской груди и дарят ему наслаждение по мере изменения тела. Вебер утверждает, что никакого особого сексуального чувства в женской груди нет, никаких импульсов сексуального отклика – лишь, как он выражается, «жировая ткань». Иное мнение – еще одна форма безумия. Здесь эмпирическое знание могло бы пригодиться. Миссис Вебер, возможно, предпочла бы, чтобы ее муж тоже был чуточку «безумным».

Мысль о том, что безумные якобы мудры и видят мир ясно, а нейротипичные глупы и слепы, – еще один ящичек в том самом письменном столе. Я оставляю за собой право быть глупой. Но есть и такая «нейротипичная рациональность», выстроенная на усвоенных допущениях, что она столь же нелепа, сколь самоуверенна, и это – рациональность Вебера. Есть и ясный взгляд, доступный безумным: они видят мир сквозь толщу допущений, и это – взгляд Шребера. Вебер так и не замечает, как ярко противоречит сам себе. Думается, для него все звучало не просто рационально, а как рациональность, которая уже сотню раз торжествовала там, где он выступал экспертом.

Шребер отмахивается от предположения, что публика сочтет его безумцем, если издать «Мемуары». По его мнению, она уже давно считает его таковым. А то, что возвращение больного домой отдалит его от жены, само по себе абсурдно: не забыл ли доктор, что супруги не живут вместе уже восемь лет? Вебер твердит о «реве» Шребера, одновременно называя его обманчиво нормальным. «Если для человека столь высокого ума и деликатных манер, каким его описывает Вебер, такие рев и выкрики редчайшая вещь, – спрашивает Шребер, – есть ли у науки на это сколько‐нибудь удовлетворительное объяснение?» Иначе говоря, раз уж Вебер апеллирует к своей «научной психиатрии», пусть предъявит как минимум саму науку.

Время от времени Пауль приносит вялые извинения: медицинский директор пусть «не принимает ничего на свой счет», поскольку у Шребера «нет ни малейшего намерения его обидеть». Он балансирует между тем, чтобы поправлять Вебера, и тем, чтобы не выводить его из себя. В нем есть щедрость души, которой Веберу недостает, та самая щедрость, что дала Флексигу площадку для ответа прямо в «Мемуарах». Ответы Вебера сводятся к чему‐то вроде: «Знаю, потому что знаю».

Апелляционную коллегию Дрездена составляли пятеро судей: Хардрат, Штайнмец, Фогель, Николай и Пауль. Восхищаюсь ими безмерно, и при этом понятия не имею, кто они. Огонь ковровых бомбардировок Второй мировой войны унес большую часть Дрездена вместе с архивами. Не сохранилось особых мнений, неясно, сочувствовал ли кто‐то из них Веберу и была ли его точка зрения отвергнута. Интересно, были ли у кого‐нибудь из них психически нездоровые близкие или собственные эпизоды? Все, что нам известно об этих пятерых, мы знаем в совокупности только по их аргументации.

Свою резолюцию суд начинает с краткого пересказа доводов Шребера и Вебера. Последний утверждает, что столь безумный человек, как Шребер, утрачивает самоконтроль, а его безумие выступает «внешним воздействием», отнимающим у него же самого свободную волю. Основной объем резюме уделен сочувственному повторению тезисов Шребера. «Доказательств отсутствия у него “свободной воли” Вебер не приводит, – пишут судьи, – и даже проиграв первую апелляцию, Шребер демонстрировал тонкое знание закона». Суд без оговорок подхватывает лексику Пауля, ссылаясь на чудеса, на «ровное спокойствие духа», которое ему приносят видения. Опека, отмечает суд, может применяться лишь ради блага самого подопечного, а не его супруги или ради предотвращения возможных неловкостей вроде рева.

Сразу за резюме следует решение. Эта часть начинается так: «У суда нет сомнений, что апеллянт невменяем». Если Вебер и почувствовал облегчение с этим первым предложением, чувство это быстро улетучилось. Суд мог бы снять со Шребера опеку уже на основании доказанной способности управлять собственной жизнью. Но пятеро судей не ограничиваются этим вопросом, и под «невменяемостью» они имеют в виду вовсе не то, что имел в виду Вебер. В его мире не существовало достойных уважения душевных расстройств, которые тянутся к истине. В мире судей они существовали. И если дрезденский суд осудил безумие Шребера, то вместе с тем он осудил и вялую «нормальность» Вебера.

Суд быстро подтверждает, что Шребер способен управлять своими делами. Он отвергает довод Вебера о том, что «фиксированное» безумие Пауля расшатывает весь его ум и может скомпрометировать его поступки, и тем самым высказывает суждение скорее психиатрического, чем юридического толка. С легкой колкостью суд рассуждает так: как люди знают Вебера в качестве светского человека, не сталкиваясь с его «медицинским» обликом, так же можно знать и Шребера, не сталкиваясь с его безумной стороной. Утверждение Вебера, будто безумие создает «единство духа» – будто не остается ни одной части ума, не затронутой безумием, – относится к современной «научной психиатрии», отмечает суд, однако это лишь теория и она не доказана. Видения Шребера принадлежат не к области «неисправного мозга», а к «области религии».

Судьи вторят доводу Шребера о лицемерии угроз «разрушения