Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

пригласили выступить на Всемирном конгрессе по социальной психиатрии, о чем мне рассказал Томас Бок, организаторы сперва не поняли, что они с Бук – «люди триалога», и попытались не допустить ее к трибуне. В итоге она все же выступила и многие, по словам Томаса, назвали ее доклад «самым захватывающим, на котором им доводилось бывать». Бок видел в этом исполнение третьего пункта того видения в прачечной: когда‐нибудь к ней придет важное сообщение, и слова объяснить его сами найдутся.

Тем не менее, рассказывал Бок, после ее выступления к нему подошел «мировой величины» психиатр и заявил, что у Бук, видимо, вовсе не было психоза, раз она способна так блестяще говорить. Ее раннее видение красноречия, пропущенное через логику этого врача, само себя обесценило, едва появившись на свет: раз есть «настоящее» красноречие, значит, психотического никогда и не существовало. Бок сухо заметил: «Ну что ж, вы крепко держитесь за свои предрассудки». Возможно, для того психиатра это была собственная версия веры в то, что мысль рождается в клетке или желудочке. И пусть она остается в его мозге, а не в уме.

Глава 16

Обыкновенный безумец

Быть подвластным безумию – значит быть слабым. Быть подвластным разуму – значит быть еще слабее. Но когда сходишь с ума настолько, что готов оставить за собой чистоту собственного безумия, то память о нем, сохранившаяся в каждой клетке тела, никогда не позволит вновь «заразиться» разумностью.

Питер Кингсли, «Реальность»

В октябре 2020 года я записала в дневнике: «Два дня назад мой мозг начал нестись и разгораться (ха! Я сказала “мозг”. Показательно)».

Я и правда имела в виду «мозг», а не «разум»: вскоре добавила, что чувствую оглушающее «жжение и вздохи» в мозге. Одну сторону так швыряло к черепу, что мне приходилось ложиться на нее, «как на судорожно дергающуюся мышцу», чтобы уснуть. Здесь мозг как орган и ум как сознание разошлись: одно – ощутимая вещь в костяной коробке, которую я чувствовала, словно биение сердца; другое – сознание, способное решиться удерживать ту самую вещь, как плачущего ребенка, прижав его.

Вскоре я записала еще:

«Мне по‐настоящему страшно после этой осени, или, пожалуй, прошлой; и все‐таки кажется, что, если бы удалось накинуть на этот страх хоть какие‐то цепи, все было бы сносно, можно было бы даже пережить ту разницу, что постоянно дремлет внутри, как дверца шкафа, которую почти не открываешь: там какой‐то призрак в старом пальто, которого узнаешь, берет тебя под руку».

Эта запись, с ее путаным синтаксисом, была сделана еще до того, как я прочла «Утреннюю звезду» Бук. Был ли тот призрак самой этой «инаковостью», безумием? Или страхом? Были ли именно они «тем самым», с которым все должно было быть в порядке? Прочти я книгу тогда, возможно, попыталась бы пережить эту инаковость, распахнуть ту запертую дверцу.

Еще одна запись, сделанная несколько лет назад:

«Мои мысли – и собственные, и чужеродные – давили на череп, ходили по кругу, и, будучи как бы «не моими», словно рвались наружу. И эта отстраненная громкость, которая будто сердится на меня за то, о чем я пыталась думать».

Я читала «Мемуары» Пауля Шребера и, несомненно, думала о нем, о его жалобе, что Бог не дарует ему «привилегию ни о чем не думать». Полагаю, то, что Шребер называл «навязчивым мышлением», в чем‐то напоминало мои собственные мысли – и инородные, и свои, зацикленные и телесно ощутимые. «Отстраненная громкость» – выражение, которое теперь мне трудно разбирать, – по сути, означает, что эта громкость ощущалась как нечто иное. Шребер и протестовал против своих навязчивых мыслей, и превозносил их: они заставляли его «думать глубже» и «размышлять о многом, что люди обычно обходят стороной». И этим знанием о духовных вещах он не согласился бы пожертвовать «за все золото мира».

Большую часть своей жизни я слышала в голове «чужие» голоса. Возможно, все это началось, когда мне было двадцать. По крайней мере, в дневниках до этого момента никаких упоминаний о голосах нет, но разве это доказательство? Иногда изложенные в них мысли представляли собой сплошную какофонию. Однажды я сделала такую запись:

«Словно пластинка заела, и даже не одна, а две, перескакивающие друг через друга… Но еще злее то самое “иное”. Будто что‐то в твоем мозге вопит: “Осмелилась подумать? Так вот, получай”».

Бывало и так, что в голове я слышала голоса вполне узнаваемых существ, людей. Некоторое время со мной были мужчина‐байкер и пожилая строгая дама. Среди всей прочей толпы именно они были самыми явственными и порой являлись ночами. Эти голоса говорили обо мне в третьем лице. В 2003 году я записала: «Женщина произнесла: “Верните ее обратно в комнату. Она слишком сильно изранена”. У меня было ощущение, что этой «ей» больше уже и не позволят выйти на свет.

И все же в этом приказе слышалось и нечто оберегающее. Когда я перечитывала ту запись, дата меня удивила: уже два года, как я сидела на кветиапине, который загонял меня в глубокий сон. У меня не возникало сомнений: несмотря на всю боль, этот препарат был необходим. Или какой‐нибудь другой чудесный нейролептик «без побочных эффектов», призванный усмирять взвинченных женщин, чтобы те могли и дальше спокойно присматривать за детьми. Тогда я еще верила в биологическую психиатрию: еще один голос – на этот раз действительно внешний – был словно вложен в мою голову.

В январе 2023‐го я записала:

«Дочитав Бенталла, поняла: навязчивые голоса, которые я слышу, всего лишь “внешнее” повествование, просачивающееся внутрь, чужой синтаксис и структура, поселившиеся в голове». С тех пор, как это дошло до меня, навязчивость перестала меня тревожить. Сначала я просто стала замечать ее и узнавать; теперь, по правде говоря, почти и не замечаю».

Речь в записи шла о британском психологе Ричарде Бенталле, авторе книг Madness Explained («Объяснение безумия») и Doctoring the Mind («Врачевание разума»), обе я тогда прочла. Я ссылалась на его рассуждения о внутренней и внешней речи. Внутреннее повествование пользуется чрезвычайно сжатыми синтаксисом и структурой. Впрочем, это очевидно: размышление не может занимать столько же времени, сколько уходит на разговор с собеседником. Но порой у некоторых сознание вдруг переключается на «внешний» синтаксис и структуру, и тогда голос кажется чужим, потому что форма и тон не к месту, словно иероглиф, забредший в программный код. Триалог Бук помогал участникам понять, что они сами разговаривают с собой, даже если ощущения говорили об обратном.

Когда голоса вернулись, я перечитала несколько статей, на которые ссылался Бенталл. Думала