Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

на котором уже лежала та самая ореховая шкатулка от Йохана. Анна зажгла свечу, и мягкий свет озарил стены.

Они не говорили о прошлом. Их разговором было — будущее. О том, как весной посадят у порога сирень — Анна любила её запах. О том. О том, что через пару лет, если дела пойдут хорошо, можно будет подумать о своём, отдельном доме, недалеко от родителей, но со своим садом.

Николаус слушал её тихий, размеренный голос, смотрел, как пламя свечи отражается в её глазах, и чувствовал, как в его душе что-то окончательно и бесповоротно встаёт на своё место. Он нашёл не просто жену. Он нашёл соратника. Человека, с которым можно строить не только дом, но и всю оставшуюся жизнь.

Когда свеча догорела, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь серебристым светом из окна, они легли в постель. Не было страсти, не было нетерпения. Было спокойное, глубокое чувство правильности происходящего. Анна положила голову ему на плечо, её дыхание было ровным и тёплым.

— Спи, — прошептал он, гладя её волосы.

— Ты тоже.

Николаус лежал, глядя в темноту, и прислушивался к ночным звукам: далёкому лаю собаки, скрипу ставни, её тихому дыханию. Ему вспомнилась другая ночь — та, в стогу сена, когда он только очнулся в этом веке, мокрый, голодный и абсолютно одинокий. Тогда казалось, что этот кошмар никогда не кончится.

А сейчас этот кошмар кончился. Не бесследно, нет. Шрамы остались — и на теле, и на душе. Но они больше не болели. Они просто напоминали о пройденном пути, который в конечном счёте привёл его сюда. В эту тёплую постель. К этому спящему рядом человеку. В этот дом, который теперь, наконец, был его домом.

Глава 51. Первый дом

Год, прожитый под отцовской кровлей Готфрида Вейса, пролетел для Николауса стремительно и насыщенно. Это было время врастания — не только в семейный уклад, но и в саму ткань городской жизни XVIII века. Он из солдата, умеющего лишь чистить ствол и исполнять команды, превратился в респектабельного подмастерья гильдии плотников, чьё мнение уже спрашивали при обсуждении сложных заказов. Привык к ежедневному кругу семьи: к утренней суете, когда Женни и Марта (часто навещавшая родителей после замужества) управлялись у печи, к спорам Готфрида с зятем-мельником о ценах на зерно. Но что важнее — он превратился в мужа. В того самого человека, который просыпался рядом с Анной и засыпал, слыша её дыхание. Их комната в доме Вейсов стала их крепостью, их первым совместным миром, но Николаусу всё чаще хотелось пространства, которое было бы их собственным от порога до конька на крыше.

Мысль о своём доме зародилась у них почти одновременно. Однажды вечером, когда Анна разбирала в их комнате полученную из деревни от сестры Марты посылку с сушёными яблоками и мёдом, она сказала, не оборачиваясь:

— Здесь уже тесно для двух сундуков. И для двоих людей, которые хотят вырастить сад.

Николаус, чинивший у окна скрипучий стул, отложил стамеску.

— Я тоже об этом думал. Пора.

Поиски заняли два месяца. Они исходили вдоль и поперёк всю окраину Бреслау, за реку, в предместья, где город постепенно сдавался полям и огородам. То, что они могли себе позволить на сбережения Николауса и скромное приданое Анны, было либо совсем ветхим, либо уж слишком тесным. Им нужно было не просто строение, а место с душой. И оно нашлось почти случайно.

Старый мельник, знакомый Готфрида, знал о пустующем доме на краю предместья. Хозяин, вдовец, перебрался к детям в Берлин, и дом сдавался внаём, но с правом выкупа. Домик стоял чуть в стороне от главной улицы, упираясь задней стеной в невысокий, поросший орешником склон. Он был небольшим, приземистым, сложенным из тёмного, почерневшего от времени кирпича, под черепичной крышей, на которой местами уже пророс мох. Но у него был свой палисадник, огороженный низким плетнём, и главное — просторный, запущенный, но явно когда-то ухоженный сад с двумя старыми грушами и местом ещё для десятка деревьев.

Первый раз войдя внутрь, супруги поняли — оно. Полы скрипели, печь в углу общей комнаты была стара и растрескалась, маленькие окна пропускали мало света. Воздух пах пылью, мышами и давно не топившимся деревом. Но пропорции комнат были удачными, а высокие потолки с массивными балками сулили уют. Анна прошлась по комнатам, касаясь руками шершавых стен, и сказала просто:

— Здесь будет светло. Мы прочистим дымоход, поставим новую печь. И окна можно расширить.

Николаус в этот момент смотрел на сад через запылённое окно. Он представлял, как здесь будут играть дети, как зацветёт сирень у калитки, как он сам будет сидеть вечером на лавочке под грушей. Именно эта картина, а не стены, убедила его окончательно.

Сделку оформили быстро. Готфрид, взяв на себя поручительство, помог договориться о рассрочке выкупа. Через неделю у Николауса и Анны на руках были два ключа: один — от ветхой калитки, другой — от тяжёлой дубовой двери с коваными петлями. Они стояли на пороге своего владения, и чувство, охватившее Николауса, было сложным. Это не была безудержная радость. Скорее глубокое, спокойное чувство ответственности и странной, почти мистической связи с этим клочком земли. Он повернулся к Анне:

— Ну, хозяйка, с чего начнём?

— С воздуха, — улыбнулась она. — Нужно всё вынести, вымыть и дать проветриться неделю. А потом… потом будем строить заново.

Работа закипела на следующее же утро. К ним пришла вся семья Вейс: Готфрид, молча и деловито осмотревший стропила и фундамент, дал добро; Женни принесла вёдра, тряпки и щёлок для мытья; Марта с мужем, узнав о покупке, приехали на день, чтобы помочь вынести старый хлам. И, конечно, приехал Йохан.

Узнав о новоселье, он явился на телеге, гружённой не только своим могучим телом, но и целым арсеналом инструментов, парой мешков извёстки и бочонком доброго померанского пива «для подкрепления духа работников».

— Не мог же я позволить вам тут одним мучиться! — рявкнул он, спрыгивая с телеги и оглядывая владения. — Место что надо! Тихо, зелено… Только дом твой, дружище, похож на старую крепость после осады. Будем брать штурмом?

Штурм и правда начался. Первые дни были похожи на военную операцию по очистке территории. Они выносили сломанную мебель, горы хлама, выметали годы пыли и паутины. Анна с матерью и Мартой, засучив рукава, отдраивали полы и стены. Йохан, оказавшийся не только силачом, но и умелым штукатуром, взялся за трещины в стенах. Готфрид и Николаус погрузились в самое важное