Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

Бауэр, возглавлявший обвинение, успел дожить до оглашения этих вердиктов. Позже обвиняемых судили повторно, но результат был немногим лучше, да и этого Бауэр уже не увидел. В 1968 году его нашли утонувшим в собственной ванне, в крови обнаружили барбитураты. Как и история племянницы и любовницы Гитлера Гели Раубаль, его история оканчивается вопросительным знаком. Друзья говорили, что он был подавлен работой и этими приговорами, потому принимал барбитураты от бессонницы. С другой стороны, желающих его смерти было немало.

«Откуда же им, бедным, было знать, что это незаконно? Ведь они поклялись молчать и подписывались вымышленными именами». «Эти пациенты не имели воли к жизни – им подай полотенца и пообещай мягкую постель». Такая пьеса пишет сама себя.

Это из моих сочинений.

После войны бывший директор Зонненштайна Хорст Шуман, который позднее проводил опыты по стерилизации в Освенциме, целых шесть лет спокойно лечил людей в Гладбеке[45]. Его узнал выживший узник лагеря, и Шуман бежал в Африку. Многие годы его покрывал гаитянский диктатор, но, когда режим пал, Шумана выдали Германии.

Экстрадиция состоялась в 1966 году. До суда дело дошло лишь в сентябре 1970‐го. Тогда Шуман пустил в ход врачебные хитрости, повысив себе давление. Он еще и глотал собственную кровь, чтобы сымитировать кровавую рвоту. Судебные медики докладывали, что он просыпается по ночам по нескольку раз, чтобы сходить в туалет, – по такому критерию многих из нас после пятидесяти можно было бы освобождать от любой уголовной ответственности. Часть заключений для суда писали его бывшие коллеги. В июле 1972 года Шумана освободили в зале суда «по состоянию здоровья». Он прожил еще одиннадцать лет и умер, когда ему было семьдесят семь – ровно тот возраст, на который тогда и приходилась средняя мужская продолжительность жизни.

Шуману инкриминировали тридцать тысяч убийств, и большая часть этих смертей пришлась не на «Т-4», а на его стерилизационные опыты в концлагерях. Он допускал, что на его совести могут быть и еще десятки тысяч жертв. «Точно не знаю, цифр у меня нет», – сказал он.

Из четверых подсудимых остался один Курт Борм. Слушания многократно переносили и откладывали, но он все же предстал перед судом, правда, уже в 1972 году. Ему вменяли около четырех тысяч семисот смертей в Зонненштайне и Бернбурге, а также убийства в рамках его работы экспертом «Т-4». К тому времени Борм был главврачом больницы в городе Итерзен, в Шлезвиг‐Гольштейне, где после войны жили Хайде и другие врачи‐нацисты. В беспощадном интервью с местным министром юстиции Der Spiegel указывал на этот край как на рассадник «коричневого покровительства» – покровительства бывшим нацистам. Истинный солдафон, Борм явился в суд с полным набором ходатайств и похвал: от своего спортклуба, местной церкви, банка и, что поразительно, от самого бургомистра.

Der Spiegel назвал оправдательный приговор «абсурдным»: мимо Борма «шла вереница из тысяч “нагих душевнобольных”, направлявшихся в газовую камеру, замаскированную под “душевую”» – способ убийства, в котором Борм не видел ничего «коварного». Против него – хоть в итоге это и не помогло – выступил его бывший начальник. Борм уверял, что никогда не открывал кран. Шуман же заявлял, что во время его многочисленных отъездов учреждением руководил Борм, – значит, открывал. Суд описал Борма так: «Очевидно простодушный тип, не склонный вдаваться в глубокие рассуждения относительно полученных приказов и указаний и терзания совести размышлениями о том, не являются ли они незаконными». Основанием для данного суждения стала отсылка на раннюю прививку нацистской пропагандой.

Суд признал Борма невиновным «в силу отсутствия осознания вины». На что Йоханнес Варло заметил: при такой логике всех бессовестных людей придется отпускать. Группа немецких интеллектуалов опубликовала открытое письмо с протестом против приговора по делу Борма. Среди подписантов был нобелевский лауреат Гюнтер Грасс. Он значился вторым в расстрельном списке молодых фашистов, планировавших несколькими годами ранее убить Бауэра.

Немецко‐еврейский прокурор Роберт Кемпнер тоже написал письмо протеста оправданию Борма. Оно напоминает пьесу Бук – сразу и гротескную, и слишком настоящую, оттого еще более тревожную. Кемпнер помогал союзникам и Советскому Союзу на Нюрнбергском процессе, и одной из его задач было составление посмертного обвинительного заключения Гитлеру. Делая это, он продумывал и возможные линии защиты. В своем протестном письме Кемпнер дает слово самому Гитлеру, будто тот свидетельствует в собственную защиту, и пользуется логикой и лексикой, на которых было построено оправдание Борма.

«Я был и остаюсь убежденным национал‐социалистом, – свидетельствует “Гитлер”, – воспитанным на Хьюстоне Стюарте Чемберлене и пропаганде о германской расе господ. Я должен был расчистить для нее жизненное пространство, уничтожив недолюдей. У меня не было никакого чувства неправоты. Следовательно, меня следует оправдать – и даже с большим основанием, чем в случае того врача из программы эвтаназии». «Гитлер» из письма Кемпнера добавляет: «Доктор Курт Борм – вот и все объяснение».

Письмо Кемпнера заканчивается словами: «Подписавшемуся ниже прокурору теперь предстоят бессонные ночи».

Я не знаю ни одного случая, чтобы кого‐то из врачей осудили только за вынесение вердиктов по анкетам «Т-4». Между тем красный крестик на регистрационной форме Meldebogen означал фактический приказ на убийство – приказ, который, будучи однажды отдан, тут же становился для других удобной защитой: «я просто исполнял приказ». Юридически безопаснее было убивать по чужому решению, тогда как тем, кто это решение принимал, поразительным образом вообще почти ничего не грозило. Нацисты организовали саму процедуру убийства как конвейер, где большинство отвечало только за свой отрезок ленты: одни провожали людей внутрь, другие выносили тела, третьи вели бумаги, четвертые топили крематорий – «только это», и больше ничего.

Немецкие суды могут отменять решения нижестоящих инстанций и спустя время. В 1970 году верховный суд Германии вновь привлек к ответственности Эндрувайта, Бунке и Ульриха. Всех троих признали физически непригодными к участию в процессе, притом что ни у одного из них не отобрали врачебную лицензию. Еще одно показательное разбирательство состоялось в 1986 году, но уже только по Ульриху и Бунке. Первый уверял, что смертельно болен, хотя работал в клинике. Проявляя «уважение к здоровью» подсудимых, суд заседал раз в неделю по три часа. «Стоит им лишь услышать слово “убийство”, – язвительно заметил адвокат соистца, – как они тут же падают в обморок».

Курт Борм выступил свидетелем на стороне защиты. Он утверждал под присягой, что в лечебницах никто не сопротивлялся смерти: все были настолько тяжело больны, что могли лишь что‐то несвязно бормотать и вообще не осознавали происходящее вокруг. На этот раз, по крайней мере, Борм оказался перед совсем иной аудиторией: в процесс в качестве соистцов допустили нескольких граждан, чьи матери погибли в газовой камере. Журналист Эрнст Клее писал