Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

И те немногие дела касались главным образом иностранцев – изнуренных наемных рабочих и заключенных, которых из Восточной Европы отправляли на умерщвление в специальные центры.

По немецкому праву, вина за убийство во многом связывается с личной злобой и заранее продуманным умыслом, поэтому большинству подсудимых приходилось вменять не убийство, а непредумышленное лишение жизни либо пособничество и соучастие. Амнистии и сроки давности эпохи Аденауэра урезали и эти составы. К закону Дрейера 1968 года о регулятивных нормах добавили оговорку сродни американской целевой поправке: соучастнику убийства нельзя назначать наказание строже, чем стоявшему выше него по иерархии. А если прокуроры не могли рассчитывать на сколько‐нибудь существенный срок, им и вовсе запрещалось возбуждать дело.

По мере того как Германия входила в послевоенную пору, многих нацистских судей тихо вернули на скамью правосудия. Адвокатам приходилось становиться самим себе сыщиками. Бауэр говорил прокурору из своей франкфуртской команды, что полагаться на помощь полиции нельзя, у него был лишь один тайный «доверенный» внутри управления. Собирая свои восемьдесят тысяч страниц по делу Хайде, Бауэр вывел на свет таких врачей, как Ульрих и Бунке, а также Борма и Эндрувайта. Многих докторов, живших открыто и продолжавших работать, привлекли к суду. Ни один из этих процессов не приблизился к тому, на что Бауэр рассчитывал в деле Хайде. Но его прокуратура продолжала выносить обвинения.

Что такое «судебный фарс» наоборот? «Судебный фарс» – это внеправовой процесс, сколоченный ради вынесения обвинительного приговора. Эти же настоящие суды с настоящими судьями выглядели так, будто их сколачивали ради оправдания. Адвокаты раз за разом выкатывали одни и те же линии защиты, и те работали. Защита, ссылаясь на «коллизию обязанностей[44]», утверждала, что подсудимые оставались на своих местах лишь для того, чтобы уменьшить масштаб преступления. Когда защитники показывали, что их подопечные пощадили крохотную долю тех, кого везли в центры умерщвления, приговор был оправдательным. И все шло именно так, хотя обвинение ясно указывало: во всех центрах убийства всегда оставляли крошечный процент отобранных, например, потому, что пациент все‐таки оказывался способен работать. Или выяснялось, что дезориентированный человек просто потерял очки.

Защита утверждала, будто убийства были совершены «из сострадания», хотя свидетельские показания это опровергали. Один из сотрудников лечебницы рассказал, что по мере расширения программы в тесную камеру могли вталкивать сотню и более человек (некоторые камеры были больше, чем в Зонненштайне, но ни одна – действительно просторной).

Эти люди умирали лишь после долгих мучений. Согласно показаниям другого свидетеля, одного взгляда через смотровое окно хватило, чтобы его вырвало – и кошмары преследуют его до сих пор. К 1960‐м подсудимые достигали уже зрелого, а то и пожилого возраста. Ссылка на плохое здоровье тоже раз за разом приводила к оправдательным приговорам, хотя почти все подсудимые затем жили обычной жизнью и возвращались к врачебной практике.

Выше я уже приводила довод гамбургского суда: «Даже в античные времена устранение жизни, недостойной жизни, считалось совершенно естественным делом». Другие судьи ссылались на похожие источники, упоминая, например, Платона. Это был обход реальных норм немецкого законодательства об убийстве, в которых никакое убийство не может считаться «естественным делом». Один из судов написал: «Переход от одной совокупности “неполноценных” к другой настолько очевиден, что невольно приходится напомнить о доктрине разрешенного умерщвления “уродств”».

В процессе одного суда подсудимого из программы «Т-4» похвалили за то, как заботливо и тщательно тот подбирал гробы для жертв. А другого – за то, какими «человечными» были письма с соболезнованиями, которые он отправлял семьям убитых.

В журнале Kritische Justiz («Критическое правосудие») мне попалось интервью с Йоханнесом Варло – блестящим, острым на язык адвокатом из команды Бауэра. Он рассказывал, что в одном деле конфиденциальное заявление о свидетеле, переданное судье, перепечатали и отправили защите. А однажды из дела исчезли дневник и списки этапов Ирмфрида Эберля – врача, служившего в Бранденбурге и Бернбурге и ставшего первым комендантом Треблинки.

Дело Ганса Хефельмана закрыли, после того как он сослался на болезнь печени. Взбешенный Варло отнес материалы дела в немецкое управление дорожного надзора и потребовал как минимум лишить Хефельмана водительских прав.

«Если он так болен, – сказал Варло чиновникам, выдавшим права, – его нельзя “выпускать” на дорогу». Хефельман прожил еще двадцать лет и умер в семьдесят семь – примерно столько составляла средняя продолжительность жизни мужчин на тот момент. Получил ли он обратно свои права, не знаю. Скорее всего, да.

Итак, возвращаясь к отправной точке – началу этой главы и мотиву пьесы Бук, – врачи «Т-4» Эндрувайт, Ульрих, Бунке и Борм наконец предстали перед судом. У них были все основания рассчитывать на благосклонность судей. Бунке, вспыльчивый гандболист, наотрез отказывался произносить слова «газовая камера», «убийство» или даже «эвтаназия». Он называл камеру «душевой», а удушение газом – «усыплением». В этом лексическом камуфляже Бунке перещеголял собственных адвокатов.

Примечательно в этих процессах то, что защита, по сути, бездействовала: никто не оспаривал фактическую сторону обвинений. Все признавали свое участие и соглашались с числом жертв (речь шла о тысячах). Все подтверждали, что понимали нормы немецкого закона об убийстве.

Защита чаще всего сводилась к буквоедству – к разграничению «сопровождал к газовой камере» и «пускал газ», к переинтерпретациям вплоть до пересочинения мифа. Бунке и Эндрувайт называли убийство детей «спасением». Последний утверждал, что считал каждого из умерщвленных безнадежно больным. Адвокат Ульриха подавал это так, будто его подзащитный был «чрезмерно воодушевлен мыслью о долге помогать людям».

Эндрувайту помогали и вне зала суда: городская муниципальная группа пригрозила привлечь к ответственности сам суд, если пациенты подсудимого останутся без должного присмотра.

На деле работу адвокатов выполняли сами суды, то есть коллегии судей. Защита как будто просто смотрела в окно и подпиливала ногти. Если бы в то время были смартфоны, адвокаты, скорее всего, просто залипали бы в ленту. Звучали пространные рассуждения об «убийстве из милосердия». Обвинение утверждало: «Строжайшая секретность программы должна была подсказать врачам, что она незаконна». Суд отвечал: «Это всего лишь обстановка военного времени, секретность понятна и естественна». Суды признавали деяния подсудимых менее преступными, потому что жертвы «Т-4» якобы были «лишены естественной воли к жизни». Но и это опровергали свидетели, по чьим описаниям людей силком загоняли в камеры.

Что бы ни вменяло обвинение, суд делал акцент на покорности, незнании или «человечности» обвиняемых. Бунке, Эндрувайт и Ульрих стали первыми фигурантами «Т-4», по делу которых все три эти довода судьи озвучили сами – раньше, чем это сделали адвокаты.

Когда огласили оправдательные вердикты для Эндрувайта, Бунке и Ульриха, зал взорвался бурными аплодисментами и криками одобрения. На вопрос журналиста