Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

меня бывали тревожные мысли, иногда даже очень. В какой‐то момент я сделала запись о том, что отец, мать и брат замышляют против меня «ужасный заговор». Иногда мне казалось, что они хотят меня отравить. Я также верила, что наш мир мог быть создан и управляем неким ученым с другой планеты. Сегодня идею о том, что Вселенная, где мы существуем, может оказаться компьютерной симуляцией, включают в теорию метавселенной – главную ныне космологическую гипотезу, утверждающую, будто любой возможный мир должен существовать. Все эти детали составляли насыщенную и цельную жизнь.

Даже самые тревожные мысли не имели той остроты, которая пришла позже, когда я стала считать их проявлениями некоего болезненного процесса, который была не в силах остановить. Но тогда у меня не было «симптомов». Была просто жизнь.

В моем случае снимки в духе фрименовских «до и после» запечатлели бы две версии меня самой: той, что существовала до психиатрии, и той, что осталась после нее, – созданный препаратами двойник, из которого мне пришлось буквально выгрызаться наружу. Девочка в тумане после шоковой терапии, с такой глубокой потерей памяти, что она казалась утратой большего масштаба, чем у моей матери на исходе ее жизни из‐за болезни Альцгеймера. От маминой памяти, как ни странно, оставались веточки и соломинки, за которые можно было ухватиться. Или, даже если нет, она явно ощущала пустоты. Она знала: что‐то, должно быть, произошло или вот‐вот произойдет – скажем, ужин, – хотя и забывала, что именно. Я же жила в тумане – в таком, что сужает все знание и даже догадку до узкого конуса света фар перед машиной. Пейзаж, точка отправления, намеченный путь – все исчезло. Когнитивные утраты способности считать и осознавать пространство оказались необратимыми. Я до сих пор не могу умножать что‐то сложнее, чем восемь на пять. И даже для этого приходится остановиться и задуматься.

Однажды в детстве я записала, что регулярно теряю связь с реальностью, не понимаю, что происходит вокруг. Называла это «мечтательностью», но хорошо помню то чувство: это был не мысленный уход, который подразумевает слово, – все вокруг исчезало. Я не помню, куда тогда уходила. Спустя несколько дней записала в дневнике, что составила себе строгий «ежедневный распорядок», где расписана каждая минута. Я надеялась, что это поможет мне не потеряться.

Но я все равно терялась, пока не научилась воспринимать это как просто «где‐то в другом месте». Римский историк Саллюстий называл миф тем, чего никогда не будет, но что всегда есть. Галлюцинация – тот же миф. Вот парадокс психоза: я в любой момент могу услышать в голове звонкие трели гаичек, как они щебечут: «Три, смотри», – но не могу вообразить их самих, хотя вижу каждый день рядом с домом. Если силюсь собрать воедино их образ, то в памяти всплывают лишь обрывки: черно‐белый окрас, веер хвоста. Появляются черные пятна, и я принимаюсь прилаживать их к маленькому птичьему туловищу. Так и работает обычная память – кусками образов в духе игры «приколи хвост ослику»[42].

Потом я открываю поисковик и ввожу запрос: «черношапочные гаички». То, как именно распределяется черное и белое, удивляет. Черное на голове, о чем несложно догадаться из их названия, и на шее. В моем же представлении черными должны были быть щеки, но по факту они оказываются белыми: белый треугольник прорезает черное. Брюшко белое, но моя память дорисовала туда бурый оттенок. Я посмотрю на изображение – и вскоре снова забуду. Зато их «три, смотри» повторяются с поразительной точностью и по тону, и по темпу. И когда я слышу их снова в реальном мире, они оказываются до боли знакомыми.

Почти ничего не помню о городе Мейконет в Джорджии, где мне довелось застрять в грохочущем лифте, но саму кабину могу воспроизвести в памяти по щелчку, даже представить, как вхожу в нее. Доротея Бук отмечала то же самое: память о психотических эпизодах – ясная, насыщенная ощущениями, куда сильнее, чем вне.

Мои знакомые, кто пережил смерть близкого, говорят: черты любимого постепенно тускнеют, исчезают по крупицам. Когда‐нибудь я, скорее всего, пожалею, что у меня не было ни одной ослепительно‐ясной галлюцинации с родными. Тогда они остались бы со мной навсегда.

В моем дневнике за 2019 год есть такая запись.

«Как же утомительно распутывать себя под микроскопом. Кто‐то сейчас что‐то сказал? Громко? Это предложение вообще закончилось? Начало совпало с концом? Кто‐то улыбнулся. Кажется, ты.

Мир выпрыгивает из глаз и отвечает тебе. Пока однажды не перестает – словно рот накрыли ладонью. Чувствуешь облегчение. Даже тосковать начинаешь. Теперь все безопасно. Тихо. Возвращается единое «я», прорубившее себе дорогу сквозь мир; а может быть, оно мне больше и не нужно».

Бук говорила, что ее приступы прекратились, потому что «в них больше не было нужды», однако на камеру Александры Польмайер она сказала: «Мне почти жаль, что я теперь нормальная». А потом тряхнула головой: по‐эльфийски лукаво, по‐буддистски умиротворенно, почти озорно.

Глава 12

Господь здесь бессилен. Судебные процессы по эвтаназии

В 1965 году под суд отдали четверых врачей. Доктора Шторма вытащили прямо из кабинета, буквально оторвали от постели больного. Доктор Бат воскликнул: «Я не могу отмечаться в полиции каждую неделю! Я врач!» В зале суда Шторм размахивал письмами: «Смотрите, как меня любят! – кричал он. – Бургомистр! Весь спортивный клуб! Даже человек из банка благоволит ко мне! Все они пишут вам, что я – человек высокочтимый, уважаемый и достойный».

Судья произнес: «Невиновен». Зрители вскочили и захлопали, раздались восторженные крики.

Это не отрывок из пьесы Бук. Вышеописанное – плод моего воображения. Шутка в том, что я, как и Бук, веду летопись. Но выше приведено вовсе не шутовство, а точный ход событий. В 1965 году за убийства были привлечены к суду врачи Зонненштайна: доктор Курт Борм (в пьесе – «доктор Шторм») и доктор Клаус Эндрувайт (он же «доктор Бадер» или «доктор Бат»), а вместе с ними еще двое врачей «Т-4»: Аквилин Ульрих из Бранденбурга и Хайнрих Бунке из Графенека.

Именно эти процессы директор мемориала Зонненштайна Хаген назвал – в духе великого недосказанного – «неудовлетворительными». Слова его объяснялись скорее несовершенством английского, чем холодностью сердца. Томас Шильтер, школьное сочинение которого когда‐то стало отправной точкой признания преступлений в Зонненштайне, говорил, что дела Борма и Эндрувайта оказались самыми «скандальными» из всех судов над врачами программы эвтаназии. Эти процессы привели к одной смерти, но то была смерть прокурора, а не подсудимых.

Когда против них выдвинули обвинения, все четверо по‐прежнему занимались врачебной практикой: Эндрувайт и Борм – в сфере общей медицины, Ульрих и Бунке – гинекологии. Судили