Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

их в рамках одного процесса, однако Борму предъявили больше пунктов обвинения. Он не только снабжал лечебницы медикаментами и участвовал в газовых операциях, но и убивал узников после завершения «Т-4», помогал в программе Брандта. А прежде, еще до «Т-4», Борм служил военным врачом в разных частях нацистской армии и сопровождал эсэсовское подразделение «Totenkopf» – «Мертвая голова».

После войны сменивший Ниче директор Зонненштайна Хорст Шуман говорил: «Доктора Эндрувайта можно описать как человека замкнутого, сдержанного, робкого и неуверенного. Борм же произвел на меня впечатление солдафона». Снимки Борма из архивов лечебницы словно подтверждают это впечатление: поджатые губы, напряженная челюсть, даже круглые черные очки выглядели по‐солдатски. Хайнрих Бунке некогда служил в Бернбурге, где играл в гандбол против команды Зонненштайна. Один из сотрудников крематория вспоминал, как сильно тот сердился, если ему плохо подавали мяч.

Прокуроры добивались того, чтобы судить Борма вместе с остальными тремя, добавив к делу и его обвинения. Но суд отказал: предварительные показания Борма исчезли из его досье, как и доказательства, представленные на первом слушании.

Так Эндрувайта, Ульриха и Бунке судили отдельно, в 1967 году, спустя два года после ареста. Они были давними друзьями, и – странное совпадение – все трое оказались сыновьями учителей. В Зонненштайне Клаус Эндрувайт и Курт Борм особенно сблизились, любили подолгу гулять. Отец Клауса руководил школой для глухонемых. Ирония, которая, полагаю, осталась для сына незамеченной. Хотя большинство жертв были психиатрическими пациентами, центры умерщвления принимали и физически неполноценных. Эндрувайт мог запросто оказаться убийцей того, с кем в детстве играл. Все трое подсудимых пытались оправдаться, ссылаясь на трактат Биндинга и Хохе «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни».

Когда Эндрувайт, Ульрих и Бунке присоединились к программе «Т-4», им было чуть за двадцать. Борму был тридцать один год. Именно Ульрих ввел своего друга Эндрувайта в эту систему, порекомендовав его Вернеру Хайде – тому самому врачу, который вскоре отошел от дел и передал руководство Ниче. Хайде направил Эндрувайта в Зонненштайн на место Эвальда Вортмана – врача, которого программа довела до отвращения и отставки. Директор Хорст Шуман в то время уехал, и Борм, исполнявший при нем обязанности заместителя, ввел Эндрувайта в курс дела. Тот позже утверждал, будто колебался, но, видимо, сумел заглушить сомнения: в Зонненштайне он оставался вплоть до конца осени 1941 года.

Фотография 1967 года запечатлела троих обвиняемых с женами у дверей суда. Перед объективом – «плоть от плоти» Видмана: бюрократы в темных костюмах, с редеющими волосами, с тусклыми и раздраженными лицами. Такие фигуры ввели бы в замешательство даже Дугласа Келли в Нюрнберге.

Эти непопулярные процессы по эвтаназии инициировал столь же непопулярный еврейский адвокат Фриц Бауэр. Бауэр вернулся в Германию после бегства из двух стран, в каждой из которых успел побывать в лагере для интернированных. Большинство евреев, покинувших Рейх, не возвращались. А он, закоренелый курильщик, слегка похожий на разочарованного Эйнштейна, вернулся, чтобы судить нацистов. Бауэра назначили генеральным прокурором земли Гессен, он работал в ее главном городе Франкфурте‐на-Майне.

Бауэр – из тех необычных фигур, для которых все, что я могу сделать как писатель, – это просто рассказать его историю, ничего не примешивая. До войны он был выдающимся юристом, и антинацистские убеждения проложили ему путь в концлагерь Хойберг. Как политзаключенного его подвергали зверским издевательствам: часами заставляли сидеть на корточках, били головой о стену. Чтобы выйти на свободу, он отрекся от своих политических взглядов – поступок, который потом преследовал его всю жизнь. В 1936 году Бауэр бежал из Германии в Данию. Когда туда пришли нацисты, его снова интернировали и переместили на островной лагерный пункт. Его отпустили, и, когда немцы начали депортировать датских евреев, какой‐то рыбак помог ему перебраться в Швецию.

В 1949 году, когда Бауэр вернулся в Германию, почти никто из нацистов из каких бы то ни было программ не понес наказания. Еще меньше получили сколь‐нибудь существенные сроки. Послевоенный канцлер ФРГ Конрад Аденауэр провел амнистии и обозначил сроки давности, которые защитили большинство виновных от суда. Он смягчил множество приговоров, вынесенных союзниками и Советским Союзом, включая Нюрнбергские. По оценке историка Мэри Фулбрук, к массовым убийствам в разное время были причастны сотни тысяч немцев, возможно – до миллиона. Между 1946 и 2005 годами немецкие прокуроры возбудили дела по нацистским преступлениям лишь против ста сорока тысяч человек и менее семи тысяч были осуждены. Приговоры за убийство получили меньше двухсот. Даже мягкие сроки немецкие суды нередко заменяли еще более снисходительными мерами.

Канцлер Аденауэр выбрал статс‐секретарем канцелярии Ганса Глобке. Юрист по образованию, тот участвовал в разработке антисемитского расового законодательства, включая нюрнбергские законы. Фриц Бауэр начал проверку в отношении Глобке, но она по большей части оказалась показной: Аденауэр прикрыл Глобке от преследования. Он же вернул на скамью многих судей с нацистскими наклонностями. Аденауэр как‐то сказал: «Грязную воду не выливают, пока нет достаточно чистой».

Чтобы рассказать об этих «неудовлетворительных» процессах над врачами «Т-4» – Бормом, Эндрувайтом, Ульрихом и Бунке, – мне придется сперва вспомнить и другие суды. Первая крупная победа Фрица Бауэра, столь значительная, что ради нее тысяче людей можно было бы вручить венки и медали, – это суд над нацистом Адольфом Эйхманом в 1960 году и его арест. В нацистском правительстве Эйхман был ответственным за «еврейский вопрос» и главным исполнителем «окончательного решения», человеком, который выявлял евреев и направлял их в лагеря. Он ускользнул от союзников и, как многие нацисты, бежал в Аргентину. Эта страна заняла странную позицию: принимала и нацистов, спасавшихся от правосудия, и множество евреев, спасавшихся от нацистов. Первых прикрывала от экстрадиции, вторым разрешала свободную иммиграцию.

Как и у многих нацистов, послевоенная история Эйхмана звучит, словно дешевый бульварный роман. Его сын Клаус начал встречаться с дочерью еврейского беженца и похвалялся ей своим отцом‐нацистом. Отец той девушки знал о Бауэре и выдал ему местонахождение Эйхмана и его псевдоним – Рикардо Клемент. Бауэр передал сведения израильтянам, а не Германии: он не верил, что немецкие власти вообще хоть что‐то предпримут. Даже израильтяне тянули: молодому государству были нужны крепкие международные связи, а не разозленные державы. В конце концов агенты израильской разведки «Моссад» похитили Эйхмана и, замаскировав его под заболевшего бортпроводника, вывезли на борту «Эль Аль» на суд в Иерусалим. Дипломаты сгладили конфликт с уязвленной Аргентиной. Роль Бауэра в поимке Эйхмана, как и его настойчивость, долго оставались неизвестными. Однако так и должно было быть: обойдя собственное правительство, Бауэр формально совершил государственную измену.

Процесс над Эйхманом 1961 года транслировали по телевидению – новшество для того времени, – и за ним следили по всему миру. Во многом он стал вторым Нюрнбергом: значительную часть того, что сегодня известно о преступлениях нацистов, мир узнал именно благодаря этому процессу. Так много ключевых нацистов покончили