Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

Дэвид Розенхан, он же Дэвид Лури, провел в стенах лечебницы Хаверфорд девять дней. Это была новая и «люксовая», хоть и государственная больница: там имелись боулинг и стойка с содовой. И все же на фоне кегельбана и мороженого с сиропом Розенхан с женой были вынуждены оформить его поступление как недобровольное: врач заявил, что больница принимает только на принудительной основе. Супруге псевдобольного пришлось подписать форму, позволяющую назначать электрошок по усмотрению врача. Это ее до смерти напугало.

Спустя девять дней заточения в лечебнице Розенхан вышел на свободу. Но был настолько потрясен, что его измененное состояние стало очевидным для студентов и ассистента. По словам одного из них, он выглядел гораздо более мрачным, измотанным, издерганным, будто постаревшим.

«Никакие байки, никакие так называемые точные данные, – пишет Розенхан в своей статье, – не способны передать то всепоглощающее чувство беспомощности, которое овладевает человеком, когда его вновь и вновь подвергают обезличиванию в стенах психиатрической больницы». Розенхану пришлось раздеться перед наполовину открытой дверью, пока медсестра снимала показатели, почти не замечая его присутствия. Выданные препараты часто отправлялись в унитаз. Пациенты объясняли Розенхану, как добиться выписки: расспрашивай врачей о них самих, благодушничай, льсти. В изоляторе один больной кричал и лупил по стенам, пока не разбил руки в кровь. Персонал и медсестры смотрели на него через маленькое окошко… и не делали ровным счетом ничего. В этом – один из коренных вопросов психиатрической больницы: мы здесь для того, чтобы дать тебе что‐то? Или для того, чтобы просто наблюдать?

Розенхан видел, как пациентов избивали. Одному досталось лишь за то, что он сказал санитару: «Ты мне нравишься». Иногда дежурный будил их воплем: «А ну, мать вашу, подъем!» Пациенты проводили с медсестрами, врачами и прочим персоналом считанные минуты, те в основном сидели за стеклом, в отдельном помещении, которое псевдопациенты прозвали «клеткой» (журналисты Хайткамп и Херль тоже столкнулись со «стеклянной клеткой» в Гютерсло, но там за стеклом держали самих пациентов). Одна медсестра расстегнула халат, поправляя бюстгальтер, и принялась поправлять грудь прямо перед группой, где был и Розенхан. Думаю, его, человека ученого и именитого, поразило подобное обращение – его будто не существовало. Он привык совершенно к другому, а здесь – ни тебе кофе, ни огонька, чтобы раскурить трубку. Он стал одним из «низших» людей, говоря словами Ирвинга Гофмана в Asylums («Узилища»). Гофман провел год полевых наблюдений в больнице Святой Элизабет в Вашингтоне.

Розенхан писал, что, выходя из лечебницы, думал: «Я оставляю тут друзей», – и говорил о «товариществе пораженных недугом».

Статья «О том, как оставаться вменяемым в местах невменяемых» била по системе психиатрической диагностики, пронизанной, по словам Розенхана, столь «грубыми ошибками», что ее нельзя считать надежной. Она била по психиатрии, которая смотрит на поведение, вырванное из контекста, – на то, что Розенхан, порой неловко, называет «стимулами».

Меня цепляет то, как в тексте статьи проступает сам Розенхан: мрачный, измотанный, будто постаревший. Словно это Дэвид Лури, который срывает маску с лица. В журнале уровня Science сквозь академический текст вдруг прорывается живой Лури‐Розенхан, хотя в подобных изданиях не принято упоминать о побоях и распахнутых халатах. Подобная статья столь очевидно выбивалась из остальных работ научного журнала, сколь сильно выделялся университетский модник среди умалишенных. Детали вроде пробуждения от ругани (редактор, к слову, даже не стал приводить ругательства целиком, оставив только «м…ь в…у») вваливаются туда как незваные гости. Даже подзаголовки звучат не по‐научному, не в духе Science, а почти в стиле сатирического журнала The Onion. Вот один из них: «Нормальные без признаков вменяемости».

Розенхан выстраивает свое исследование вокруг страданий тех, кому служит его профессия. Вокруг настоятельной нужды эти страдания выразить. И при этом сразу признает: не выходит. Ни байки, ни «голые» цифры не годятся, научные инструменты тут бессильны.

И все же некоторые цифры Розенхан приводит. Он замеряет, сколько времени персонал проводит вне «клетки»: у санитаров – 11,3 %, включая уборку. У медсестер – в среднем 11,5 % времени смены, чаще всего короткой. Психиатры показываются еще реже – 6,7 % рабочего времени, и в двух третях случаев они игнорируют прямое обращение или приветствие пациента. Дух Эрнста Пиница, который никогда не проходил мимо больного, не поговорив «самым мягким и благожелательным» образом, как ветром сдуло. Эти цифры, полагаю, можно считать справедливыми и для тех лечебниц, в которых мне довелось побывать. Можно сказать, что я псевдопациент номер девять. Порой на фоне личных фрагментов статьи эта арифметика звучит слегка отчаянно: автор сперва отбрасывает свои данные, поскольку они не способны донести главное, а потом осыпает ими читателя.

Разумеется, даже такие подробности не передают основной посыл Розенхана: каково это – жить, лишившись самого права называться человеком, словно «прокаженный» изгнанник общества. Академики не любят начинать с признания собственной несостоятельности. Может статься, что Розенхан, в конце концов, и сам сходил с ума в том месте для умалишенных. Если так, это говорит меньше о самом Розенхане и больше о том, что случается с людьми, когда их жизнь сводят к ограниченному списку симптомов. Псевдопациенты сидели и писали в тетрадях, а медсестры заносили в карты: демонстрируют «писательское поведение». Человек, вставший пораньше в очередь к ужину от скуки, являл в глазах клинициста пример «повышенной оральной чувствительности» – признак шизофрении.

Бук, как и Шребер, утверждала: нейроотличные люди сами себе лучшие эксперты. Пациенты, проницательные диагносты, нередко быстро вычисляли «мнимых больных». Один мужчина сказал Розенхану: «Ты не сумасшедший. Ты журналист». На первом этапе опыта Розенхан предупредил ряд больниц, что отправит туда псевдопациента, но так никого и не прислал. Из 193 новых пациентов за три месяца, писал Розенхан, как минимум один сотрудник записал 41 обратившегося за помощью как вероятного симулянта. По крайней мере один психиатр заподозрил 23 подобных случая – свыше 10 % новых обращений он расценил как необоснованные, предположив, что пациент вовсе не безумен.

После публикации статьи Розенхана в Science доверие к «диагностике безумия» просело еще сильнее, или, по крайней мере, и без того шедший спад еще больше усилился. Психиатров стали реже вызывать в суд в качестве экспертов. Розенхан способствовал развитию уже начавшегося процесса деинституционализации. При этом он не был антипсихиатром и считал психические болезни реальностью. Во вступлении к статье он признавал: существуют и впрямь отклоняющиеся от нормы формы поведения, скажем, убийство или переживание галлюцинаций (с последним, пожалуй, можно спорить, но большинство согласится). Он писал, что расстройства вроде депрессии и тревоги приносят «душевные муки». Его брат страдал биполярным расстройством, и Розенхан не раз говорил: он не хотел бы,