Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

допустив их к иску против трех швейцарских банков, сотрудничавших с нацистами. В Германии жертвы принудительного умерщвления и стерилизаций, как выразилась Бук, стали «второсортными» пострадавшими от национал‐социализма.

Нацистский Закон о наследственных заболеваниях, разрешавший принудительную стерилизацию, в Германии отменили только в 1975 году. На Тиргартенштрассе, 4, где располагалась контора программы «Т-4», до 2014 года, за исключением небольшой мемориальной таблички, не было даже памятника погибшим. Лишь за два года до того Врачебная палата Германии принесла извинения за эвтаназию и медицинские злодеяния. Как и мемориал в Зонненштайне, памятник на Тиргартенштрассе, 4, появился не по инициативе государства, а благодаря усилиям гражданских объединений и давлению активистов, таких как Доротея Бук. Берлинский мемориал – это узкая, стеклянная стена высотой по пояс, а длиной примерно двадцать четыре метра. Она стоит перед современными корпусами зданий, один из которых – театр, у аллеи имени Билли Уайлдера, и внешне сливается с архитектурой театра. Я обошла это место два или три раза, прежде чем заметила его.

«Трагедия эвтаназии» Бук снова упоминает саксонский город Родевиш – тот самый перевалочный пункт, откуда провожали шутовскими колпаками и духовым оркестром. В 1963 году там прошла конференция, на которой власти ГДР согласились привнести человечность и реальное лечение в свои психиатрические больницы. В пьесе эта конференция, состоявшаяся за годы до того, как писала Бук, приводит к следующему.

Кто сегодня без предупреждения вторгается в обыденный день учреждения, застает не инферно «змеиных ям», а гнетущую, вязкую тишину приемной. После завтрака и раздачи лекарств на общие палаты опускается удушливая пауза.

Господин Н. оказался в одной из таких приемных в то же воскресное утро и провел там недели и месяцы, рядом с тридцатью такими же страдальцами. Среди тридцати взрослых, безучастно скорчившихся на длинных деревянных скамьях, он поначалу ходил негромко, держась ближе к двери. Он не мог понять – да и как бы мог, – за что его вдруг заперли.

На четыре недели взаперти с тридцатью людьми в общей палате – разве при таких условиях может выздороветь даже здоровый?

Коррецца: Вот это мы сейчас и разыграем. (Оборачиваясь к залу:) Просим вас выдержать десять минут того, что пациенты этих учреждений терпят месяцами, годами, а то и всю жизнь. (Он исчезает за дверью, из‐за которой входит пациент, господин Н.

Все тридцать молча ждут на двух длинных деревянных скамьях, пока пациент бесшумно и неуклюже ходит взад‐вперед.)

«Ни у кого не было сомнений, что он психически нездоров», – говорили судьи по делу Пауля Шребера. Но и поводов не уважать его ни у кого тоже не было.

В большинстве своем это безымянные мертвецы. Для их убийц эти несчастные не были личностями вовсе. Их гнали оптом и обращались с ними хуже, чем с животными. Это были «200 евреев в удовлетворительном физическом состоянии», «50 цыган», «500 польских туберкулезных больных» или «1000 русских».

Это еще одна цитата из речи обвинителя на процессе врачей Телфорда Тейлора. Но это и единственное описание тех жертв, за права которых он борется, за кого он пришел спросить с обвиняемых, по кому всему миру стоить теперь лить слезы. Ни единого упоминания имен. Никаких Доротей Бук. Никаких Эмилий Рау. Они не попадают даже в категорию «безымянных мертвецов». А что может быть безымяннее «безымянных»?

Глава 11

Оскудевшая философия бытия

Дело не только в том, что ход их мыслей никого не интересует. Порой кажется, будто их вовсе не существует.

Лиза Косгроув и Роберт Уитакер, Psychiatry Under the Influence («Психиатрия под влиянием»)

Если бы я родилась в 1840‐е в Германии, как Пауль Шребер, меня, возможно, упекли бы в Зонненштайн. Из окна женского крыла видела бы Шребера в саду и, пожалуй, слышала бы, как ругательства вылетают из‐под его пышных усов. Если бы меня признали невменяемой, я бы осталась в стенах учреждения навсегда. Я же женщина, а не юрист. Если бы появилась на свет в 1910‐е в Германии, как Бук, меня могли бы стерилизовать, как ее, или убить, хотя ее каким‐то чудом эта участь миновала.

Еще варианты: в США 1930‐х меня могли бы намеренно заразить малярией – болезнью, которую называли «бледным ужасом», – просто потому, что моим психиатрам взбрело в голову, что лихорадка может иметь терапевтический эффект. На протяжении всего XX века, особенно в 1949–1952 годах, меня могли бы подвергнуть лоботомии. В США ее провели примерно пятидесяти тысячам человек, включая детей, а две трети были женщинами.

Представляю себя в руках эффектного и на редкость продуктивного лоботомиста по имени Уолтер Фримен, который однажды провел эту процедуру ножом для колки льда.

Его пациенткой стала старшая сестра президента Джона Кеннеди, Розмари. Действительно ли она была психически нездоровой или просто «слишком неудобно» себя вела, спустя столько времени разобрать уже сложно. Но результаты более чем однозначны: после процедуры Розмари лишилась способности ходить и говорить и навсегда осталась в стенах лечебницы. Фримен продолжил применять лоботомию.

Фримен тщательно подстригал усы и небольшую бородку, обожал позировать фотографам, глядя вдаль с напряженной задумчивостью. Фотографы были его слабостью: он часто приглашал их на свои процедуры, где хирургия соседствовала с театральностью. Перед началом он делал снимки пациентов, чаще всего женщин, чьи лица выражали ярость. Возможно, и мое изображение стало бы частью его коллекции кадров в духе «до/после»: сначала мрачная, пугающая, а затем – спящая на носилках после шоковой терапии. При всей своей безупречной ухоженности Фримен намеренно демонстрировал презрение к элементарной гигиене: не мыл руки, пренебрегал «этой чепухой о микробах». Гораздо больше Фримена занимала его щегольская трость, а то, что он терял одного пациента за другим, казалось, вообще не волновало. Для двойной лоботомии он брал по ледорубу в каждую руку и одновременно вонзал их в глазницы.

Мы, безумные, видели во снах войны и Замки Дьявола. Но даже в самом безумном бреду не могли и вообразить того, что с нами сделают.

Законная стерилизация продолжалась в США вплоть до 1981 года и до сих пор окончательно не отменена. Цвет кожи еще мог хоть как‐то спасти ситуацию, но пол оборачивался приговором. Электрошок, который испытала и я, применялся в основном к женщинам. А еще раньше, до реформ Филиппа Пинеля, цепи и кнуты были привычным орудием и добропорядочные горожане ходили поглазеть на безумцев во время воскресных увеселительных походов в «дома для умалишенных». Лечили там «ванной неожиданности», мокрыми обмотками, стягивающими тело, крутящимися креслами, в которых человека доводили до помутнения сознания. В одной лекции 1871 года врач по фамилии Блэндфорд в шутливом ключе упомянул одну методу: сбрасывать пациентов с башни в подземелье, кишащее змеями. И хотя сказано это было