Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

но ему посчастливилось приземлиться. Австрийцы перевезли его в Буду, и он два года провел в тюрьме, из которой пытался бежать на собственноручно изготовленном парашюте, но безуспешно. Вернувшись в Париж благодаря обмену пленными, он усовершенствовал свой план и ближе к вечеру упомянутого дня, сопровождаемый интересом парижской публики, поднялся в воздух из парка Монсо. На пути вверх он, вероятно, испытал то же самое, что и во время своего взлета в Лондоне пять лет спустя: «Я был готов перерезать веревку, которая подвешивала меня между небом и землей… когда я обозревал огромное пространство, отделявшее меня от остального человечества»[5]. Теперь, в Париже, как он сообщил позже, в 17 часов 29 минут на высоте тысячи метров он перерезал веревку, которая крепила его гондолу к наполненному водородом воздушному шару, и на своем шелковом парашюте диаметром семь метров приземлился в полутора километрах от места взлета – благополучно, если не считать вывихнутую ногу.

Выходит, Энгр зафиксировал момент вечера 22 октября 1797 года. С почти фотографической точностью. Но вид воздушного шара и парашюта на заднем плане вызывает вопросы. Почему Барбара Банси не наблюдает за этим событием? Почему она отворачивается от него, в то время как за Гарнереном, говорят, взволнованно наблюдает весь Париж? Прыжок длился недолго; возможно, ровно до тех пор, пока Банси не смотрела в ту сторону. Можно ли себе представить, что она и не подозревает о происходящем за ее спиной? Это исключено: ведь в руке у нее монокуляр – вряд ли она захватила его с собой случайно. Все это создает странное напряжение. Как будто изображенные легкими штрихами воздушный шар с парашютом и девушка находятся в разных пространствах. Она настолько их не замечает, что, когда я долго смотрю на них, у меня возникает впечатление, будто Энгр пририсовал их туда позже.

Кроме того, подозрительна и одежда девушки. Мода на белое муслиновое платье, повязанное спереди шарфом, с открытыми шеей и руками, получившая название à la grecque, распространилась только в 1798–1799 годах, целый год спустя после прыжка Гарнерена. Женщин, одетых подобным образом, обвиняли в эксгибиционизме.

В 1799 году парижский журнал Journal des Dames et des Modes писал о женщинах, следовавших моде à la grecque и à la romain: «Женщины выбрали для себя костюмы Психеи, Венеры и нимф. Своим очаровательным нарядом они влекут и приковывают к себе наш взгляд. Восхитительная форма их груди, движение которой возбуждает наше желание, едва прикрыта легкой тканью… В этой новой моде все пробуждает вожделение, и тем не менее женщины жалуются, что мужчины рядом с ними не соблюдают приличий»[6]. Через три года после представления парашютиста Гарнерена, в 1800-м Давид изобразил мадам Рекамье в платье, поразительно похожем на платье Барбары Банси. Молодая, 23-летняя женщина, считавшаяся первой красавицей Парижа, – сама сдержанность. И неприступность.

Андре-Жак Гарнерен

Жак-Луи Давид. Мадам Рекамье. 1800 г.

Общеизвестно, что многие, несмотря на ее замужество, были безнадежно влюблены в нее, – среди прочих Бенжамен Констан, Люсьен Бонапарт, принц Август Прусский, Шатобриан. Однако молодая женщина оказалась неприступной, хотя, по-видимому, ей нравилось разжигать мужские страсти. На картине Давида мы видим женщину, полностью владеющую ситуацией. Она соблазнительно поворачивается к зрителю спиной (подобно более поздней «Большой одалиске» Энгра, только та делает это уже обнаженной!), но в то же время приказывает остановиться – ее платье наводит на мысль о девственной чистоте. Энгр хорошо знал эту картину, поскольку именно ему Давид поручил написать на ней канделябр, и в том же году он сделал ее копию графитом.

Все это наводит на подозрение, что картина, изображающая сцену 22 октября 1797 года, была создана не в 1797-м, а годом или двумя позже. Кроме того, есть еще один подозрительный аспект: фон. То есть дома́, виднеющиеся за оградой, совсем не напоминают окрестности парка Монсо. Это Италия, вероятнее всего, Рим. Пиния не выжила бы в Париже, но в Риме – да. Этот фон тоже создает впечатление, что он был добавлен к рисунку позже, как и парашют.

Что же могло случиться?

Барбара Банси переехала в Рим в 1802 году. Энгр в 1801-м получил Гран-при Парижской академии в Риме (Prix de Rome), что означало четырехлетнюю римскую стипендию. Но в Рим он уехал лишь позже, в 1806-м. Вскоре после своего приезда Энгр познакомился с младшим братом Наполеона Люсьеном Бонапартом, портрет которого тоже написал.

Бонапарт, зная, что Энгр до самого конца присутствовал при работе над картиной, изображающей мадам Рекамье и, вероятно, был близко с нею знаком, рассказал ему о своей безнадежной любви и о том, что был в свое время отвергнут. Тем временем Энгр снова встретился с Барбарой Банси – возможно, как раз в компании Люсьена Бонапарта, поскольку Барбара в то время была компаньонкой Люсьена и матери Наполеона, Летиции Бонапарт, также находившейся тогда в Риме. Барбара по-прежнему жила одна – замуж она вышла только два года спустя. Энгр прибыл в Рим в статусе жениха: еще в Париже он был помолвлен с Жюли Форестье. Однако, устроившись в Риме, он разорвал помолвку с невестой, оставшейся в Париже. Предположительно, Энгр захватил с собой рисунок, изображающий Банси, на котором тогда не было фона – ни воздушного шара, ни парашюта. Десятилетия спустя, в 1847 году, он вспомнит о картине как написанной им в Париже между 1797 и 1806 годами. Доказательство этому – подпись «Энгр. Ученик Давида» (ingres. eleve de David). В Париже он еще был учеником Давида, в Риме уже нет. После встречи с Барбарой Банси Энгр достал рисунок, сделанный в 1798–1799 годах, и снова начал работать над ним. Дорисовал римский фон. А с ним – воздушный шар и парашют. Это указывает на дату 22 октября 1797 года. Для Энгра она была памятной не из-за красот парка Монсо. Что-то, должно быть, произошло в тот день между 19-летней девушкой и 17-летним парнем. Который два года спустя оденет девушку в такое вызывающее платье, какого она в то время носить не могла. Девушка в тот день, конечно, отвергла попытки парня сблизиться с нею, в то время как пусть еще и не одежда ее, но, во всяком случае, поведение было вызывающим.

Энгр. Люсьен Бонапарт. Ок. 1807 г.

Так, в Риме, среди сосен, Энгр признается в своих чувствах десятилетней давности. В глубине души он, должно быть, хотел написать девушку такой, какой она вскоре появится на его картине «Большая купальщица»: обнаженной, наполовину повернутой спиной к зрителю. Таким образом Энгр и нашел великую тему своей жизни – сдержанную, но в то же время возбуждающую, кокетливую, но застенчивую, похотливую, но холодную обнаженную женщину. А девушка тем временем кротко смотрит на художника, которому позирует. На лице ее – и сожаление, и понимание одновременно, но