Читать книгу - "Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин"

так же, как и их западные коллеги в аналогичных случаях. Именно на нехватку денег при создании современной армии обращал внимание Фернан Бродель, говоря о проблемах польского государства[318].

Чтобы изменить подход к делу, король Сигизмунд в 1538 г. обратился к литовской Раде с такими словами: «Не думаю, чтоб жители Великого княжества Литовского могли одни оборонить свою землю, без помощи наемного войска. Вам, Раде нашей, известно, что первую войну мы начали скоро без приготовлений, и хотя земские поборы давались, но так как заранее казна не была снабжена деньгами, то к чему, наконец, привела эта война? Когда денег не стало, мы принуждены были мириться. <…> Так что, имея в виду войну с Москвой, объявляем вашей милости волю нашу, чтоб в остающиеся три года перемирных на каждый год был установлен побор»[319]. Качественный перелом пришелся на время правления трансильванского князя Стефана Батория, избранного королем Речи Посполитой в 1575 г. Он в молодости находился на профессиональной службе в Венгрии, а потому имел представление о том, что такое война Нового времени. «Как полководец Баторий в Восточной Европе произвел тот переворот в способе ведения войны, который уже давно произведен был на Западе»[320]. Новый король провел серьезные военные реформы, сформировав «пехоту выбранецкую» (что-то вроде московских стрельцов), но сделав основной упор на использовании наемного контингента. Осуществив крупный заем у немецких князей – герцога прусского, курфюрстов саксонского и бранденбургского, – он к началу 1580-х гг. сформировал армию, в которой из 47 000 человек больше половины (27 000) представляли собой профессионалы из европейских стран, преимущественно немцы и венгры. Характерно, что, когда на сейме еще обсуждался вопрос об избрании польского короля, конкурент Батория эрцгерцог Фердинанд – брат императора – тоже упирал на свою способность мобилизовать крупные финансовые ресурсы и привести сильные полки немецкой пехоты[321]. Словом, вопрос о деньгах был фактически ключевым для государства. Решение данного вопроса позволило нанести войскам Ивана Грозного столь серьезное поражение, что Москва фактически потеряла достижения предыдущего этапа Ливонской войны, когда ей приходилось сражаться с феодальным Орденом и с литовской шляхетской армией. Характерно, однако, что после своей кончины Стефан Баторий оставил долги ратным людям[322].

Король Владислав IV продолжил реформу Батория, усилив национальный элемент в наемной армии. Хотя пехота оставалась по-прежнему в основном немецкой, конница стала польской. Под Смоленском (1633 г.) Владиславу удалось собрать 23 700 человек и добиться успеха, но, когда война с Московией кончилась, постоянная армия из-за сокращения финансирования имела лишь порядка 7300 солдат. Подобное войско не смогло, в частности, противостоять Богдану Хмельницкому, и после троекратного поражения от козаков польско-литовское государство фактически лишилось армии[323].

В общем, можно констатировать, что информация о современных технологиях в военном деле своевременно поступала в Польшу и Литву. Короли пытались осуществлять реформы, но «для Речи Посполитой с ее постоянно слабеющей центральной властью такие темпы гонки вооружений оказались непосильной ношей»[324]. Похожим образом обстояло дело и у нас, когда Московия с некоторым отставанием попыталась формировать полки иноземного строя. Серьезное осознание необходимости формирования профессиональных воинских частей стало приходить в Москву после поражения, понесенного в Ливонской войне. Эйфория времен победоносных битв с ослабевшими татарами стала уходить в прошлое. На финальном этапе этой войны поместная конница уже усиливалась ротами иностранных наемников[325]. Однако отставание трудно было быстро преодолеть, тем более что военные проблемы усугублялись трудностями экономики, на которой сказались жестокости и фискальный гнет времен Ивана Грозного, неурожаи эпохи Бориса Годунова, а также разорения от междоусобиц Смутного времени.

Грозный мало что сумел сделать для импорта западных военных технологий. Он лишь негрозно просил Елизавету Тюдор позволить приезжать к нему мастеровым, умеющим строить корабли и управлять ими, а также продавать английскую артиллерию и все необходимое для ведения войны[326]. При Годунове ситуация стала меняться, и к 1604 г. в русской армии насчитывалось уже более тысячи человек («сербеня, греченя и немцы»), разделенных на пять отрядов[327]. Первую попытку создания в русской армии настоящих подразделений, обученных по европейскому образцу, предпринял лишь в 1609 г. Михаил Скопин-Шуйский. Иноземный наставник обучал его войско, составленное в основном из крестьян. В том числе – тактике военного новатора принца Морица Оранского[328]. Скопин-Шуйский впервые привел на русскую службу большой отряд западных наемников. В 1608 г. он заключил договор о найме пятитысячного шведского отряда во главе с Якобом Понтусом Делагарди. Бóльшую его часть представляли солдаты (шведы, французы, шотландцы, фламандцы, голландцы, немцы), освободившиеся на время перемирия, заключенного в войне Испании с Нидерландами. Корпус Делагарди принял участие в нескольких сражениях, включая трагическую для нашей страны битву при деревне Клушино. Поляки тогда быстро снесли с позиций русских дворян и детей боярских; ратники, не желавшие воевать, просто разбежались в большинстве своем, и лишь солдаты Делагарди смогли отбить мушкетным огнем врагов, понесших при этом большие потери. Тем не менее, оказавшись в безвыходном положении, наемники договорились о переходе на сторону поляков[329]. В «патриотической» литературе времен борьбы с космополитизмом отмечалось, что, мол, в сражении при Клушино «войско Шуйского потерпело поражение из-за измены наемников»[330]. Но на самом деле даже польский ротмистр, участвовавший в той битве, отмечал, что трудно сражаться было только с «немцами», которые перешли на сторону противника, лишь оставшись без командира, когда Делагарди отступил вместе с русскими[331]. Еще один курьез у того же «патриотического» автора – утверждение, будто «одним из преимуществ стрелецкого войска перед западноевропейскими мушкетерами являлось то, что стрельцы могли одновременно вести огневой бой и бой холодным оружием»[332]. Как это понять? То ли мушкетеры шпагой толком не владели, то ли не умели стрелять из своих мушкетов?

На самом деле речь, очевидно, идет о сравнении стрельцов с испанскими терциями, которые состояли из каре пикинеров, дополненных аркебузирами, а позднее – мушкетерами. Это построение было способно отбить атаку кавалерии в открытом поле и могло атаковать противника при помощи щетины пик. Именно такое «разделение труда» между мушкетерами и пикинерами обеспечивало возможность одним вести жесткий непрерывный огонь по противнику, постоянно перезаряжая оружие и не отвлекаясь на «шпаги», а другим держать в руках пики, которые из-за своей величины вряд ли совместимы с мушкетами[333]. Кстати, опытный боец Делагарди применил подобную тактику (усвоенную им из уроков Морица Оранского, полученных за время нидерландской кампании) в битве под Торжком и побил две роты литовцев[334]. Что же касается стрелецкого войска,