Читать книгу - "Проспер из Фламинго - Морис Декобра"

– Я узнаю ее… – пробормотал он. – Это Иветта де Мерланж, которая так часто ужинала в «Розовом Фламинго».

– Здесь можно будет подработать…

– Нет, мой милый, это моя клиентка… Я ее оставлю для себя.

– Проспер!.. Заработок пополам!..

– Нет, это моя добыча.

– Этого не будет!

– Увидишь!

И, не замечая злобного взгляда бельгийца, Проспер подошел к автомобилю.

– Какая встреча! – сказала прекрасная мадам де Мерланж… Я вас сразу же узнала, мсье Проспер… Что вы здесь делаете? Мне казалось, что вы уехали в деревню?

– Я снова вернулся в Париж, так как соскучился там. Я организую эпикурейские вечера для просвещенных любителей… Я, так сказать, произвожу изыскания в области утонченных ощущений.

– Неужели! Ах, как хорошо, что я вас встретила. Я так скучала сегодня вечером. Мне хотелось поехать… Садитесь в автомобиль, мы обдумаем маленькую программку. Дайте шоферу адрес, какой хотите.

Проспер указал адрес Манон де Сент Эстеф на улице Шапталь, и сел рядом со своей бывшей клиенткой, в то время как Ооствельде, наблюдавший всю эту сцену в тени, вскочил в такси и приказал шоферу не терять из вида черно-золотой лимузин.

По дороге мадам де Мерланж рассказывала о себе старому метрдотелю. Она была великолепное создание, сорок лет которого подчеркивали ее красоту, как твердый рисунок поддерживает колорит классического произведения. Ее бесчисленные драгоценности, ее шляпа— украшенная бриллиантами в платиновой оправе сапфир в ее кольце, ее платье, туфли, все детали ее костюма обнаруживали сытое довольство этой куртизанки, сделавшей карьеру и пользовавшейся жизнью.

– Вы всегда одинаково молоды и красивы, сказал Проспер, любуясь ее профилем флорентийской камей.

Она улыбнулась, счастливая, и рассказала ему о своей удаче. Она познакомилась на бегах с одним испанским грандом, которого возили в кресле, так как его правая сторона была парализована. Но левый глаз этого парализованного неисправимого грешника остановился на мадам де Мерланж, и дон Алоизо де Замора и Тинто воспылал к ней непреодолимой страстью. Он принимал ее в своем отеле, на авеню Клебер, сидя на надутых горячим воздухом подушках и предлагал ее ласкам левую часть своего тела. Когда по рассеянности она целовала его в правую щеку, испанский гранд, поднимая свою левую руку, писал в блокноте: Yo no sens rien par la… Piu à‘gauche, alima mia [(итал.) Здесь я ничего не чувствую… Немножко левее, моя дорогая]. Как артиллерист, которому офицер наблюдатель сигнализирует, куда упал снаряд, мадам де Мерланж исправляла наводку и нежно целовала левую теменную кость запиринейского джентльмена. Тогда удовлетворенный он писал в блокноте: Mucho délicieux, guerida mia yo l‘ai senti votre beso… [Чудесно, моя очаровательница… Я его чувствовал, этот ваш поцелуй. (Обе фразы представляют собой смесь испанского с искаженным французским языком)].

Камердинер испанского гранда возымел однажды блестящую идею очертить синим карандашом на теле своего господина демаркационную линию, отделявшую здоровую часть тела от больной, чтобы мадам де Мерланж не могла больше ошибаться. Ее активность была, таким образом, сильно ограничена, так как поверхность тела ее любовника была сведена к пятидесяти процентам, но она не жаловалась, зная, что все равно будет вознаграждена.

Действительно, однажды утром, камердинер констатировал, что уже две трети тела его августейшего повелителя были бесчувственны. Он исправил тогда синюю линию, чтобы мадам де Мерланж не теряла времени на бесцельные ощупывания. Через шесть месяцев, дон Алоизо был парализован на три четверти своего я. Слуга еще раз исправил синюю линию; при этом плутоватый и циничный лакей сказал мадам де Мерланж:

– Посмотрите на его кожу… Можно сказать, карта генерального штаба с нанесенными на ней линиями отступления врага.

Когда испанский гранд умер, мадам де Мерланж имела счастье узнать, что дон Алоизо оставил ей три миллиона и замок возле Рудана.

– Значит, вы счастливы, – заключил Проспер. – Что же вам еще нужно?

– Мне нужны новые ощущения, мой друг… Я растирала в течение восемнадцати месяцев спину паралитика. Можете мне поверить, что в этом было мало привлекательного и что я вполне заслужила право немножко повеселиться. Какое развлечение вы мне предложите?

Проспер сказал ей о Манон Сент-Эстеф и набросал план времяпрепровождения. При помощи Манон они смогут попасть к баронессе, где найдут все условия для употребления наркотиков.

– Кто эта баронесса? – спросила заинтересованная мадам де Мерланж.

– Это один молодой человек, очень любезный, который дает приют в своем ателье, на бульваре Батиньоль, массе интеллигентных любителей. Вы увидите, баронесса вам понравится… Но вот мы уже у дома Манон… Я поднимусь спросить у нее пароль, и мы тотчас же будем допущены в святилище… Это будет стоить двести франков…

Мадам де Мерланж всунула два билета в руку Проспера, который, позвонив в нижнем этаже, вручил сто пятьдесят франков Манон, в обмен за пароль, а остальные деньги положил к себе в карман. Вернувшись, он дал шоферу адрес баронессы и сел в автомобиль, не заметив, что такси Ооствельде не теряет их из вида.

Через несколько минут Проспер и мадам де Мерланж пересекали двор, направляясь к ателье.

– Там никого нет, – прошептала мадам де Мерланж. – Ничего не слышно.

– Не бойтесь… В этот час у баронессы много народа.

Он постучал три раза и просунул под дверь маленькую красную карточку, которую дала ему Манон. Послышались заглушенные шаги, он услышал, как отбросили крючок с небольшой решетки и прошептал пароль:

– Пион и Памела.

Дверь тотчас же открылась, и баронесса весьма любезно встретил мадам де Мерланж, поцеловав ей почтительно руку. Баронессе было около пятидесяти лет, но он был так строен и так изящен, что его можно было принять за юношу, лицо которого сморщилось от слишком долгого пребывания в воде. Это была любопытная фигура, достойная быть помещенной в музей извращенных наслаждений Дюпюитрена [Музей патологической анатомии имени Дюпюитрена, знаменитого французского хирурга и анатома]. Он был одет в шелковый пеньюар красного цвета, подбитый выдрой, короткие рукава которого обнажали его волосатые и татуированные руки. Но в этих татуировках не было ничего вульгарного, что напоминало бы татуировку матросов Средиземного моря или хулиганов из Уайтчепеля [Подозрительный квартал в Лондоне]. На них были изображены в красках две гейши, две великолепных миниатюры. Работа редкая и требующая большого терпения, за которую баронесса уплатил некогда сто фунтов стерлингов одному артисту в Эдо, когда был в Японии. Никто не знал его национальности. Порочный бродяга, он влачил свои всегда ненасытные желания через весь свет, принимал участие в скандалах и оргиях в Шарлоттенбурге, в Хампстеде и Гринвиче. Он говорил по-французски с легким акцентом и носил на указательном пальце рубиновое кольцо,