Читать книгу - "Проспер из Фламинго - Морис Декобра"

мадам Кувиланж, пока не найду себе комнату… Постой, хочешь видеть, что у меня осталось? Взгляни в мой бумажник: старая союзная карточка, прядь рыжих волос, портреты девчонок, к которым я питал безумную любовь на одну неделю, вексельный бланк Леа, затем фотографическая карточка какой-то голой курочки, визитная карточка одного американца, которого я свел с Минутт, записанный на трамвайном билете адрес одного типа, предложившего мне какое-то грязное дело… Вот, Шарлотта, все, что моя горькая доля мне оставила, не считая разбитых иллюзий, тяжелых воспоминаний и большого запаса лицемерия…

Положив свой потрепанный бумажник на скатерть, он посмотрел на Шарлотту, чтобы удостовериться, не смеется ли она над ним. С впалой грудью, сутуловатый, с ввалившимся и плохо выбритыми щеками, он глядел на нее. Но Шарлотта была жестокой только с богатыми: на них она изливала всю злобу своей души, за ежедневное поношение ее тела. Несчастные жертвы судьбы, обездоленные, внушали ей глубокую жалость, сжимавшую ее горло и вызывавшую слезы на ее глазах. Она вспоминала прежнего Проспера, стройного в своем фраке, приветливого с женщинами, услужливого со всеми и сравнивала его с этим опустившимся стариком, говорившим глухим, слабым голосом, тембр которого, казалось, изменила нужда. Она была действительно тронута, и в ее сердце насмешливой и шаловливой потаскушки, вдруг выросло прекрасное чувство. Она быстро схватила за руку Проспера и мягко сказала ему:

– Послушай, мой дорогой, если у меня никого не будет сегодня вечером, ты придешь ко мне… Мы тогда подумаем, как тебе помочь и вывести тебя из такого положения. Хорошо?

Это слово «мой дорогой» не звучало в устах Шарлотты фальшиво, как обыкновенно. Это было почти материнское утешение девочки, ласкающей нежными словами своего несчастного отца. Это было бесконечно трогательно.

– Ты слишком добра к старому Просперу, Шарлотта… Я благодарю тебя за твое великодушное предложение.

Он украдкой поцеловал ей руку и прибавил:

– Я останусь здесь, в своем углу и буду смотреть, как другие пьют. Если все будет хорошо, ты придешь за мной.

– Хорошо… до скорого!..

Она исчезла, а Проспер погрузился в свои мысли, продолжая жевать миндаль. Несмотря на свое отношение к Шарлотте, он страстно хотел, чтобы она не встретила никого из старых друзей в этот вечер и осталась незанятой. Он чувствовал себя таким усталым, таким разбитым, что он страшился комнаты в гостинице, где ему придется искать убежища, если Шарлотта не сможет его принять.

В одиннадцать часов вечера он пережил паническую атаку. Пожилой, красивый мужчина, с цветком в петлице, подошел к Шарлотте с видимым проявлением любви. Проспер взволнованно следил за ним и видел, как он сел возле нее. Но Шарлотта, прочтя в глазах Проспера сильное беспокойство, встала через несколько секунд и, проходя мимо его столика, шепнула:

– Не волнуйся… Он только всегда принюхивается к еде, но никогда не ест.

В час ночи Проспер пошел за своим чемоданом и, поблагодарил мадам Кувиланж, предложившую ему кем-то забытые папиросы. Он последовал за Шарлоттой и пешком дошел с ней к ее дому. Она все еще жила в меблированных комнатах на улице Калэ.

– Обстановка все та же, – сказал он, войдя в комнату. Ты только переставила зеркальный шкаф, он, кажется, стоял раньше левее.

– Да, я нарочно это сделала!.. Это дает мне возможность следить за гостями в зеркале со своей кровати…

Шарлотта не спеша разделась и повесила на ручку канделябра ожерелье из поддельного жемчуга, выругав при этом парфюмера за то, что он продал ей румяна, которые не держатся. Распуская волосы она вдруг заметила, что Проспер был еще одет.

– Чего же ты ждешь, мой милый?

Проспер униженно спросил, нет ли у нее маленькой кровати в соседней комнате, где он мог бы провести ночь, не беспокоя ее, но Шарлотта, найдя это излишней скромностью, запротестовала:

– Там есть складная кровать, но это совершенно лишнее… Мы будем спать вместе, по-товарищески…

Они легли рядом и обменялись несколькими фразами по поводу теперешней тяжелой жизни. В первый раз за долгое время, Проспер переживал счастливые и спокойные минуты. Как старый парусник, разбитый бурей, он наслаждался теперь покоем, очутившись в безопасном порту, и хотел бы никогда не расставаться с этим гостеприимным ложем. Шарлотта уснула первой. Он украдкой поцеловал ее в плечо, как признательный нищий араб, и уснул в свою очередь. На следующее утро Шарлотта достала из своего серого, замшевого ридикюля пятидесятифранковый билет и дала его Просперу. Взяв его и горячо поблагодарив Шарлотту, он сказал:

– Я пойду искать удачи, моя дорогая… Спасибо, еще раз… Я оставлю пока свой чемодан и заберу его перед обедом.

– Хорошо. Я не желаю тебе успеха, Проспер… Я сейчас дотронусь до дерева и подниму левую ногу… [По распространенному суеверию, нельзя высказывать пожелание успеха; прикасание к чему-либо деревянному и подымание левой ноги делается также для того, чтобы не сглазить]

Он позавтракал на кухне Троглодитов. Главный повар, знавший его раньше и хорошо относившийся к товарищам по синдикату, приказывал подогреть для него пережаренные котлеты или рыбу с душком, которую отослали обратно гости. Он бродил по городу, сытый и довольный, до четырех часов и с тревогой думал о том, что до обеда осталось слишком мало времени, чтобы найти себе какое-нибудь занятие. Он остановился у прилавка букиниста на бульваре Клиши и стал перелистывать выставленные поддержанные романы. Вдруг кто-то ударил его по плечу. Он обернулся.

– Серж!

Это был философ со стеком в руке, в панаме и в черном жакете. У него было меньше прыщей на лбу и больше огня во взгляде.

– Сообщаю вам, дорогой Проспер, что я только-что получил диплом и с октября начинаю преподавать основы логики ученикам провинциального лицея… Пока же дядя из Пуату прислал мне пять тысяч франков, чтобы вспрыснуть мой успех и я счастлив, что встретил вас. Мы сейчас устроим с вами маленькую оргию, достойную Гелиогобала [Римский император в Швеке, знаменит своей жестокостью и безумными оргиями].

– С удовольствием, мсье Серж… Это поправит мое настроение. Так как, между нами говоря, я пребывал в черной меланхолии… Но вы? Вы выглядите блестяще, совсем как придворный аббат.

– О! Я был очень благоразумен в этом году. После героических времен Марты и Розовой Сосиски, я вел уединенный образ жизни заслуженного квакера. У меня была связь с одной маленькой английской танцовщицей, Молли, понимавшей любовь только в присутствии третьего лица, ее подруги, которая требовала вслед за тем, чтобы я нюхал опиум в ее объятиях. После Молли я познакомился с женой одного банкира, постепенно втянувшей меня в развлечения самобичевания и давшей мне ознакомиться, так