Читать книгу - "Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин"

толком не удавалось, Франции приходилось прибегать к экстраординарным способам аккумулирования ресурсов. Франциск иногда занимался своеобразным шантажом, вынуждая богатые города предоставлять ему субсидии под угрозой обложения дополнительными сборами. Города в ответ торговались, порой снижали суммы, но все же раскошеливались. Не менее жестко монарх обходился с церковью. В 1522 г. он наложил лапу на ее ценности. В частности, присвоил три или четыре золотых статуи апостолов из собора в Лане (серебряные, правда, оставил)[185]. Американский историк Джеймс Вуд собрал данные о финансировании королевской армии за один трудный месяц (октябрь 1568 г.) эпохи религиозных войн. Выяснилось, что для сбора денег использовалось 24 различных источника, причем лишь 26% финансирования приходилось на налоги. 29% средств поступало от продажи должностей и земель королевского домена, а около трети приходилось на займы[186]. Долговое бремя было очень тяжелым. Еще Франциск одалживал деньги у 124 кредиторов, среди которых 87 были итальянцами, по большей части обосновавшимися в Лионе. Когда отношения с ними ухудшились, король стал брать деньги у своих – парижских купцов и налоговых чиновников, которые при нехватке средств в казне просто докладывали туда собственные, а возмещали себе ущерб доходами следующих лет, еще больше вгоняя страну в долговой кризис[187].

Наемная армия ложилась тяжким бременем даже на самые богатые европейские страны XV–XVI вв. Дипломат XVI в. Бернардино де Мендоса отмечал, что «победу одерживает тот, кто изыщет последний эскудо»[188]. А историк Роджер Осборн даже сделал радикальный вывод: «Войны, как правило, прекращались не в результате окончательного поражения или триумфа, а потому что у враждующих сторон иссякали денежные ресурсы»[189].

И все же успехи Франции на завершающем этапе Столетней войны обусловили демонстрационный эффект, благодаря которому разные страны Европы стали переходить к постоянно функционирующим наемным армиям. Теперь монархи стремились собирать их не для отдельных кампаний, а для постоянной службы.

Когда Генрих Тюдор, претендовавший на английский трон во время войны Роз, обратился за помощью к французскому королю, Карл VIII (тогда еще совсем мальчишка) сразу посоветовал сформировать армию из наемников. Для этого он выделил Генриху большую субсидию, а кроме того, Тюдор еще занял денег у купцов Руана и Барфлера. Наняли 4000 солдат, большей частью французов. Именно этот контингент позволил совершить высадку на острове и начать борьбу. Лишь позднее армия будущего Генриха VII обросла перешедшими на его сторону вассалами и земляками-валлийцами. Ричард III заклеймил позором изменника, приведшего французов на родную землю, но это не спасло его от поражения[190].

Английская армия, правда, надолго осталась маленькой из-за островного положения страны, которой не могли угрожать агрессоры. Но на континенте масштабы перевооружения и переструктурирования были иными. «Вся Европа отныне повторяла опыт маленькой итальянской мультигосударственной системы»[191]. Он радикально изменил армии к началу XVI в. «Во многих странах Запада появилась пехота, очень непохожая на воинов, традиционно использовавшихся на протяжении всего Средневековья. Она состояла из больших групп пехотинцев, получивших определенную воинскую специальность и хорошо обученных»[192]. К этому надо добавить еще и то, что армии той эпохи не имели национального характера. Рынок наемников позволял привлекать квалифицированных солдат туда, где имелись ресурсы. Даже в многонаселенной Франции армия, сражавшаяся при Мариньяно (1515 г.), состояла преимущественно из немецкой пехоты[193]. А в битве при Павии (1525 г.) у короля под ружьем стояло 10 000 швейцарцев, 4000 немцев, 5000 французов и 7000 итальянцев. Имперская армия строилась похожим образом: 16 000 испанцев и немцев плюс 1000 итальянцев[194]. Даже в середине XVI в. французская армия на 70% оставалась составленной из иностранцев (8000 германских кавалеристов плюс более 20 000 германских и швейцарских пехотинцев). Правда, в годы религиозных войн (1562–1575 гг.) доля французов среди солдат увеличилась с 62 до 88%[195]. Но в других странах Европы без иностранцев на военной службе обойтись было значительно труднее. Поэтому, скажем, имперская армия, размещенная в Италии в 1530 г., включала 14 000 итальянцев, 8000 немцев и 6000 испанцев. В дальнейшем соотношение наций менялось в зависимости от того, где шли бои, но интернационализм армии сохранялся все время[196]. Это, естественно, приводило к оттоку денег за рубеж из Испании, начинавшей тогда богатеть благодаря поступлениям золота и серебра американских колоний.

Ярчайшим образцом наемников нового типа, постоянно продававших свой меч (точнее, пику и алебарду) за границей, были швейцарцы, издавна обладавшие неплохим опытом военных действий по защите своих горных кантонов от агрессии со стороны[197]. В начале XVI в. их привлек к себе на службу миланский герцог Лодовико Сфорца. Хорошее финансирование позволило группе влиятельных капитанов набрать войска в кантонах, где не имелось стабильных доходов. По некоторым оценкам, наемник получал тогда примерно столько же, сколько хороший городской мастер, и раза в два больше скромного аграрного труженика[198]. Однако у Милана в конечном счете не хватило ресурсов для противостояния с мощными соседями (Францией и Испанией), поэтому швейцарцы его не спасли. Но в дальнейшем они активно привлекались на службу к различным государям. Похожим образом обстояло дело и с другими горными народами Европы – воинственными и в то же время безработными, а потому желающими найти военную службу: «Все или почти все горы имеют свои “швейцарские кантоны”»[199]. Война постепенно переставала быть делом элит. Хорошим солдатом мог стать любой простолюдин, но только в том случае, если был хорошо подготовлен.

Во второй половине XV в. только богатая Венеция имела постоянную наемную армию, сопоставимую с французской и бургундской по численности и силе – 8000 человек[200]. Но затем ситуация стала быстро меняться. В первую очередь в Испании, которая вступила в военное соперничество с Францией.

Кастильские финансы находились в это время в довольно сложном состоянии. В XIV в. кортесы давали согласие на сбор налога для финансирования войны с Арагоном, но затем королевские доходы снижались и к 1470-м гг. вдвое уступали английским, которые, в свою очередь, были существенно меньше французских[201]. По сравнению с 1400 г. фискальное бремя в Кастилии снизилось примерно в четыре раза[202]. Но вскоре ситуация изменилась. Трансформация началась в ходе войны с арабами за Гранаду (1492 г.). В ней участвовали все традиционные феодальные силы: и королевские люди, и дружины испанских грандов, и кавалеры духовно-рыцарских орденов. Однако при этом появилась новая тенденция. Поход на Гранаду представлял собой что-то вроде Крестового похода. Поэтому римский папа с 1482 г. фактически выделял средства на формирование испанской армии (уступая доход от