Читать книгу - "Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин"

Пули Гаврилы Принципа поразили не только Франца Фердинанда, но и его жену. Когда на суде Принципу пришлось давать показания по поводу этого второго убийства, он, державшийся с непоколебимым мужеством, заплакал. Он заплакал над детьми, которых невольно осиротил. Все участники покушения, кроме самого Принципа, были повешены. По австрийским законам высшая мера наказания для несовершеннолетних — пожизненное заключение. Впрочем, в этом не было гуманности, лишь зловещее ханжество, которым окрашено все многовековое владычество Габсбургов. Гаврила Принцип был обречен на смерть от истощения. Его молодой организм долго сопротивлялся, и все же в 1918 году его не стало: он весил перед смертью тридцать семь килограммов. Принцип умер в год окончания мировой войны и крушения империи Габсбургов.

К младобоснийцам принадлежал и ныне всемирно известный писатель, лауреат Нобелевской премии Иво Андрич, автор «Травницкой хроники», одного из самых умных и печальных исторических романов в мировой литературе, и повести «Барышня», странной и горькой.

Изет Сарайлич рассказывал тихим голосом о событиях, всем хорошо известных, но перед глазами была черная вода, поглотившая отражения звезд и редких фонарей, набережная с вдавлинками на асфальте — следами маленьких ног — и минареты в зеленовато-хрустальном небе, — исчезла учебниковая привычность, былое стало до спазма, до дрожи близким…

Отдав дань истории, мы встретились на другой день с Изетом Сарайличем за столом в его маленькой квартире. В доме царит культ годовалой дочери поэта. Это поздний ребенок, и Сарайлич нежно, даже страстно чувствует рядом с собой близость нового существа. Врачи как-то не очень ловко помогли появлению девочки на свет, и сейчас нижняя часть ее тела распята на специальной крестовине. Через шесть месяцев нежные кости выпрямятся, и девочка будет освобождена от крестовины, которая, впрочем, не слишком ей докучает. Самому Сарайличу сложное медицинское сооружение нисколько не мешало подбрасывать дочь до потолка, катать ее на спине и на голове, а то, подняв высоко на вытянутых руках, славить ее в стихах. Девочка, как и положено младенцу, пускала лопающиеся у самых губ пузыри, иногда улыбалась, становясь разительно похожей на свою мать, красавицу-македонку. В прославленных кариатидах великого скульптора Мештровича — памятник Неизвестному солдату на горе Авала — полно и мощно запечатлен тип женской красоты шести основных народностей Югославии. Они поистине совершенны, эти каменные великанши, и есть среди них величественная македонка, но я нахожу, что в жене моего друга Сарайлича больше гордой стати в редком сочетают с женственностью и добротой.

Видя знак материнской прелести на неоформившемся личике дочери, Изет ликовал.

— Правда, у нее нет моего носа? — кричал он в упоении. — Нет ни моих близоруких глаз, ни моего рта до ушей?.. У нее материнский рот, материнский нос, глаза матери, она вылитая мать, клянусь небом!..

А потом все мы, прозаики и поэты, собравшиеся у Сарайлича, писали в толстую, красивую тетрадь, посвященную жизни и деятельности его дочери, пожелания маленькому существу, которое станет большой и прекрасной женщиной. И среди многих пожеланий было: любить родину, как любит ее отец. Изет Сарайлич занимается журналистикой, — одной лишь чистой поэзией трудно прожить, даже если ты лауреат республиканской литературной премии, — и ему приходится очень много путешествовать. Он объездил Центральную Европу, только что вернулся из Советского Союза. Но где бы он ни был, как бы ни захватывала его жизнь и люди другой страны, он никогда не мог довести до конца ни одной командировки, в миг величайшей упоенности иноземной новизной он начинал зверски тосковать по горам, лесам и рекам родной Боснии, по звукам ее речи, по ее небу и воздуху и сломя голову мчался назад. У него даже бывали из-за этого неприятности по службе, но поэт ничего не может с собой поделать. Красивыми, звучными стихами поет он свою родину. Проведя день с Изетом Сарайличем, начинаешь глубже, интимнее понимать чувство, заставившее двадцатилетнего студента крепко упереться маленькими ногами в асфальт и взять на мушку грудь наследника австрийского престола.

Когда мы уезжали из Сараева, супруги Сарайличи пришли проводить нас. Они совали нам пакетики со всякими яствами, а потом жена Сарайлича поцеловала каждого из нас в губы. Мы не обменялись с ней и десятком слов, она застенчива и молчалива и, хотя понимает по-русски, стыдится произносить русские слова, боясь ошибки. Правда, она владеет немецким, я попробовал говорить с ней на этом языке, но она не поддержала беседу, стесняясь на этот раз уже за меня. Мы ощущали ее хозяйскую заботу, но сама она все время оставалась на кухне, и мы видели ее только мельком. А сейчас она вышла из своей молчаливой замкнутости, и оказалось, что она сумела привязаться к нам и ей жалко, что мы уезжаем. Она целует нас в губы, будто совершая древний, патриархальный, прекрасный в своей чистой интимности обряд расставания. И мы уносим прикосновение полных, нежных, теплых губ чудесной женщины, и мне кажется, что теперь я до конца понимаю Сарайлича в его страстной тоске по дому.

Я не могу покинуть Сараево, не рассказав еще об одной встрече.

Он стоял возле дверей отеля в большой фуражке, на околыше которой написано слово «Паркинг», — он присматривает за автомобилями на гостиничной стоянке. Потертые вельветовые брюки, потертый пиджачок в клетку, на глазах зеленоватые темные очки. И лицо какое-то потертое, — не просто старое, вылущенное долгой, трудной жизнью, усталостью, болезнями, а именно потертое, заношенное, бедное лицо. Из-под зеленых стекол на худые щеки высачивается влага, он приподнимает очки и вытирает глаза; правое веко отягчено темным наростом. Человек этот не может равнодушно видеть соотечественников. Да, он русский, южанин, одессит. Был поручиком в войсках Деникина, затем — у Петлюры. Молодой был, глупый, думал, служит родине, а чему служил?..

Я гляжу на него, и мне кажется, что он сбежал из какого-то давно написанного очерка, что он не живой человек, а уплотнившийся сгусток журналистских банальностей. Трудно представить, что перед тобой — человеческая судьба. Лишь темный нарост на глазу своей необязательностью, ненужностью в качестве детали заставляет верить, что это всамделишная жизнь. А человек, присматривающий за автомобилями, продолжает рассказывать свою «классическую» историю: бегство в Румынию, оттуда во Францию, служба в иностранном легионе, Марокко, Тунис, Алжир. Он отдал чуть не всю свою жизнь борьбе против человеческой свободы и независимости, от степей Украины до предгорий Высокого Атласа нес он свою черную службу, но чего же он все-таки плачет?..

— Я швырнул свою жизнь под ноги негодяям, — говорит он и подымает на лоб очки, трет рукавом глаза, темный нарост на веке и дряблую, истончившуюся в