Читать книгу - "Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин"

как врыл в землю, возле тоненькой фигурки под рыжим шлемом.

Молодого мужа туристки, кинооператора, не меньше, чем ее самое, радовало и умиляло это поклонение. По просьбе Ахмада он без конца снимал его рядом со своей женой, а без просьбы Ахмада старался запечатлеть те многочисленные знаки внимания, которые Ахмад расточал своей избраннице. Ахмад не пропускал случая грациозно подать ей руку при посадке в автобус, помочь забраться на ишачью или верблюжью спину; каждая клумба давала Ахмаду возможность преподнести ей если не букет, то хотя бы цветок, каждая табачная лавочка — угостить невиданной марки сигаретами.

А в канун нашего отъезда, на развалинах древней мечети, Ахмад вдруг впал в глубокую, тягостную задумчивость. Он отделился от всех, сел на камень возле входа в мечеть и сидел долго-долго, облитый жарким солнцем, почти черный, недвижный как изваяние, но какие бури свершались в его душе, какие преодоления, об этом можно было лишь догадываться. Позже вспомнили, что на пути к мечети Ахмад спросил мужа рыженькой туристки:

— Сколько у вас детей?

— У нас их вовсе нет! — со смехом ответил тот.

Вот тогда-то и стала наплывать на чело Ахмада темная туча…

Скорбное, одинокое сидение Ахмада на камне завершилось тем, что он громко, властно, голосом сухим, твердым и безулыбчивым позвал рыженькую туристку и ее мужа. Они подошли. Ахмад взял их за локти своими железными руками и повлек к одной из полуобвалившихся стен мечети, на которой сохранились следы каких-то письмен.

— Это волшебная стена, а я немного колдун, — с легким вздохом сказал Ахмад. — Закройте глаза. Туристы повиновались.

Ахмад что-то зашептал, потом соединил их руки и, облизав пересмякший рот, сказал с торжественной простотой:

— Когда вы снова приедете в Египет, у вас будет пятнадцать детей.

А потом Ахмад говорил мне разбитым голосом:

— Как называется та штучка… с домами на этикетке?. У вас не найдется на глоток-другой?..

И вот наш автобус в последний раз отчаливает от дверей отеля «Скарабей», мы уезжаем в Александрию, а оттуда — домой.

— До свидания, — по-русски сказал Ахмад и поцеловал маленькую руку туристки.

— До свиданья, Ахмад! — сказала туристка и со ступеньки автобуса, став на носки, поцеловала его в щеку.

— Farewell! — сказал Ахмад и заплакал и еще раз поцеловал ей руку.

— Доброй нотши! — сказал Ахмад ее мужу, обнял его и опять поцеловал свесившуюся из окна худенькую белую руку.

Автобус тронулся и покатил в сторону набережной. Рядом с ним, по мостовой, не отставая, шагал рослый старый египтянин в сером с металлическим отливом халате и снежно-белой чалме.

— Ахмад, куда вы? — окликнули его с тротуара. И он рассеянно отозвался:

— Не знаю… Не знаю…

Адриатика зеленая, прости…

1

Туристская поездка длится не более двух недель.

Многое ли можно увидеть за столь краткий срок? Мелькают города, селения, ландшафты, мелькают улицы, не успевающие стать твоими, близкими, вестибюли гостиниц, кабины лифтов, номера с ванной и без ванны, с душем и без душа, удобные и неудобные, мелькают кафе и рестораны с вкусной и невкусной едой; соборы сменяются картинными галереями, галереи — этнографическими музеями, старина — модерном, памятники — катакомбами, дворцы — базарами. По ушам барабанят имена великих мыслителей, реформаторов, борцов за счастье человеческое местного значения. Память, защищаясь, выталкивает их прочь, но они напирают с назойливостью церковных нищих. И все больше ярких наклеек на туристских чемоданах, загромождающих по приезде-отъезде вестибюль очередного отеля, мешающих пройти официантам, портье и независимым обитателям номеров. Порой кажется, что наклейки да гостиничные проспекты — единственная реальность, которая останется от поездки, от калейдоскопа лиц, зданий, пейзажей, утвари, произведений искусств, блюд, зрелищ, сведений, имен, ненужных адресов… Но это только так кажется. В какую-то минуту, иногда еще в пределах чужой страны, иногда по пути домой, а то и дома, вдруг с удивлением обнаруживаешь, что ты несешь в себе образ новой, столь бегло открывшейся тебе жизни, что эта жизнь стала частицей твоей души, твоей нежностью и печалью, твоим раздумьем, твоим новым знанием о мире. И образ этой жизни не смутная мелодия, не отвлеченность, не символ, — он сотворен, подобно картине Брейгеля, из множества конкретностей, подробностей, с брейгелевской отчетливостью запечатленных в тебе. И среди этих подробностей — встреча с престарелым крестьянином, торговавшим арбузами обочь шоссе под Сараевом. У него было не загорелое, а прокопченное солнцем лицо, кожа тускло золотилась, как у копченого сига, а в пещерах глазниц лучились добротой, весельем и легким безумием маленькие синие глаза. Старик назвал смехотворно низкую цену за свои спелые, красные в коричневу, хотя и не очень сладкие, как и повсюду в Югославии, арбузы. Но, умиленный нашей оптовой щедростью и тем, что мы русские, и туристы, и хотим сняться с ним рядом на память, и уж не знаю чем еще, старик вдруг снизил цену, затем еще и еще, вопреки нашему протесту, а потом разрезал на дольки большую жесткую дыню и принялся угощать нас.

И была другая встреча, в Мостаре, в сердце Герцеговины, красиво расположенном над быстрой и глубокой Неретвой. Мы только сошли с моста Любви, крутой аркой изогнувшегося над изумрудной водой, беломраморного моста, соединявшего в старое время мусульманскую и православную части города, и подымались к базару горбатой булыжной мостовой. Навстречу нам легким, опадающим под уклон шагом спускался человек в синем комбинезоне. Средних лет, жилистый, с худощавым хорошим мужским лицом, по виду рабочий. Мы с женой шли чуть впереди всей группы. Приблизившись, человек поднял глаза, увидел мою жену, молодую, ярко-рыжую, в красной кофточке и белых брюках, похожую на мухомор, улыбнулся радостно, подошел, осторожно обнял и поцеловал в голову.

Я выразил легкое недовольство столь вольным его поведением.

— Папаша, — успокоительно сказал он по-немецки, — не обижайтесь. Она такая милая и так весело улыбается, что я не мог удержаться.

Я ответил ему тоже по-немецки, что как отец я не имею к нему претензий, но как муж решительно возражаю против подобных действий.

— Друг, — сказал он, став серьезным, — не сердись на меня. Вспомни лучше, что испытал ты сам, увидев ее в первый раз, и ты поймешь меня без лишних немецких слов, тем более что у нас обоих немного их в запасе.

И вот, стоя на горбатой булыжной улочке, зажатой старинными домами с окнами без проемов, узкой улочке, ниспадающей к беломраморному мосту через быструю, глубокую, изумрудную, звучную, как водопад, Неретву, я вспомнил о нашей первой встрече и молча пожал руку человеку в комбинезоне.

И не забыть мне гордого мальчика в том же Мостаре.