Читать книгу - "Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин"

Мы стояли на мосту Любви, а гид рассказывал нам, чему обязан мост своим названием. Я говорил уже, что мост соединял православную и мусульманскую части города, — но он не мог соединить брачными узами мусульманскую девушку с юношей-христианином. И несчастные влюбленные девушки бросались с этого моста в Неретву.

— Хотите, я прыгну с моста? — сказал мальчик лет двенадцати, стройный, шоколадный, из-под красных плавок на бедрах проглядывали полоски нежной белой кожи. Вместе с другими ребятишками терся он возле туристов и слышал объяснения гида. — Это будет стоить всего сто динаров, — добавил он, нахмурив брови.

От выгорба моста до воды было метров сорок, никто из нас не принял всерьез предложения мальчишки.

— По-моему, ты слишком мало берешь за такой прыжок, — пошутил один из туристов.

— Это две порции сладоледа, — серьезно сказал мальчишка и вскочил на перила моста.

— Слезь, немедленно слезь! — закричала пожилая туристка. — Он в самом деле может прыгнуть!..

— Конечно, могу, — подтвердил мальчишка, — за два сладоледа.

— Не смейте покровительствовать этому ужасному спорту! — замахала руками туристка.

Мальчишка холодно глянул на нее:

— Ну и не надо, я прыгну за так…

И прежде чем мы успели помешать ему, он стал руки по швам и шагнул в бездну. Полет длился до одури долго, — казалось, мальчишку занесло ветром, но, конечно, то был обман зрения. Строго вертикально вошел он в воду, выбив из нее пенный султан. Еще бурлит водоворотик на том месте, где вода сомкнулась над ныряльщиком, а он уже показался из воды метрах в десяти по течению. Резкими саженками он плыл к берегу.

— Зачем ты прыгнул? — накинулась на него туристка, когда мальчишка вновь появился на мосту.

— Чтоб вы не считали меня жадюгой, — хмуро ответил он.

— Никто не считает тебя жадюгой, просто мы боялись…

— А чего бояться-то? — пожал он худенькими плечами. — Солдатиком многие прыгают, а головой один Иво…

— Купи себе мороженое, — сказал я, протянув ему бумажку в сто динаров.

— Я прыгал не за деньги.

— Знаю, это не за прыжок. Ты замерз, и тебе надо согреться.

Мальчишка засмеялся, взял деньги и побежал к мороженщику. После, облизывая розовый бутон фруктового мороженого, торчащего из конусообразного вафельного стаканчика, он рассказал мне, как был наказан один турист в зеленой шляпе с перышком. Этот турист, баварец, долго стоял на мосту, покуривая короткую трубочку и сбрасывая пепел в Неретву. Когда мой маленький приятель вызвался прыгнуть в реку за сто динаров, тот молча кивнул головой. Том, так звали мальчишку, прыгнул, и баварец протянул ему двести динаров. «Это много», — сказал Том. «Прыгни еще», — пыхнул дымком баварец. Том прыгнул и снова получил вдвое больше, чем следовало. «Прыгай еще!..» Это повторилось несколько раз, и Тома вначале радовало, что он нашел такого расточительного клиента, потом ему стало не по себе, а наконец и вовсе страшно. Красноватое, чуть припухшее лицо баварца не менялось, но в мокрых воспаленных глазах появилась дурная тоска, и Том понял: баварцу хочется, чтоб он разбился.

Том не хотел больше прыгать, но с ужасом чувствовал, что не может остановиться, — этот краснолицый баварец с короткой трубочкой, будто воткнутой под желтую щетину усов, завораживал его. И раз, находясь под водой, Том даже заревел от страха и беспомощности, потому что знал: сейчас он вылезет на берег и снова побежит на мост, и снова прыгнет, покорный тоскливому взгляду баварца. А потом он рассвирепел. Он скинул наваждение и стал издеваться над человеком, невесть зачем желавшим ему погибели. Он делал вид, что устал и смертельно боится и только из алчности идет на страшный риск. Вода была студеной, посиневшая кожа пошла гусиной пупырью, и это придавало ему еще более жалкий вид, и баварец все нагонял и нагонял плату, и Том с бессильно-тупым выражением уж не прыгал, — падал с моста. Получая одну за другой крупные купюры в посиневший кулак, он нагнетал в глаза ужас и снова прыгал, будто не властный над собой. Казалось, баварец вот-вот расплачется. Не из-за денег, — Том понимал это… Десять тысяч динаров — богатство для мальчишки, но не для состоятельного туриста. Баварец готов был расплакаться от разочарования, от неутоленности злой тоски.

Мальчик и баварец обладали равным упорством, ни один из них не уступал, сдался третий — бумажник баварца, в нем не осталось ни динара. И когда баварец побрел наконец прочь, Том окликнул его, вскочил на перила, засмеялся и, хоть был не охотником до подобных прыжков, кинулся с моста вниз головой…

Я не мыслю себе образ страны без Изета Сарайлича, сербского поэта и журналиста. Он водил нас по вечернему Сараеву, а на другой день угощал завтраком у себя дома, в маленькой уютной квартирке, на окраине города, против стадиона. Наша прогулка была совсем короткой, в этот день мы приехали автобусом из Белграда и очень устали. Сарайлич привел нас на набережную речушки Миляцки, притока Босны. Зеленоватое небо исколото шпилями минаретов, в него же мощными, но легкими массами уходят громады «облакодеров», высотных зданий нового, стремительно растущего Сараева. Трудно найти другой город, где бы так причудливо переплетались старый Восток и современный Запад. Обычно подобные города резко делятся на старую и новую части, собственно восточную и европейскую. Особенно характерна в этом смысле Касабланка: небоскребы, обставшие широкую асфальтовую площадь, отделяют, подобно крепостным сооружениям, современную часть города от медины с ее слепыми жилищами, лавчонками, мечетями. Здесь же, у подножия красивейшей мечети, раскинулся ультрасовременный ресторан с летней площадкой, разноцветными зонтами, эстрадой, баром.

Вдоль парапета набережной с ошеломляющей скоростью, угрожающе раскачиваясь, прогромыхивали небольшие трамваи, порой, нечасто, но столь же стремительно, проносились автомобили. По другую сторону черной, как тушь, реки таинственно светились за густой листвой деревьев маленькие кафе, звучала далекая музыка. Мы остановились возле узенького моста.

— Мост имени Гаврилы Принципа, — сказал Сарайлич, — отсюда он стрелял в эрцгерцога Франца Фердинанда. Вот его следы.

В асфальте тротуара на память потомству воспроизведены очертания маленьких ступней. Мне эти следы оказались как раз по ноге, — значит, у Принципа был сороковой размер. Вот здесь он стоял, двадцатилетний студент, решивший дать свободу своей родине, отсюда произвел он выстрел, раскатившийся чудовищным эхом воины четырнадцатого года. Здесь стоял он, а далее, по углам всех улиц, выходящих на набережную, стояли его товарищи — младобоснийцы. Промахнись Принцип, и следующая пуля поразила бы Франца Фердинанда. Эрцгерцог ехал в коляске вместе с женой проведать свитского генерала, раненного накануне при взрыве бомбы. Эта бомба также предназначалась эрцгерцогу, но в тот раз ему повезло. Тщетно приближенные отсоветовали Фердинанду ехать в госпиталь, наследник австрийского престола был