Читать книгу - "Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин"

факультетов Белградского университета — философского и филологического, проводящая в Дубровнике последние дни каникул. Как филолог она славистка, но при этом великолепно владеет английским, неплохо французским и итальянским.

Мы выходим из «Катакомб» глубокой ночью, к рассвету добираемся до гостиницы и, покорные приказу нашего старейшины, лезем в теплое море и дружно плывем по тяжелой, соленейшей воде за пляжную границу, пренебрегая призывом опасаться «морских псов».

На другой день мы уезжаем из Дубровника маленьким пароходиком, так густо набитым туристами, что буквально яблоку негде упасть. Звучит русская, немецкая, сербская, шведская, итальянская речь. Когда мы отчаливали, раздались мощные взрывы, Дубровник будто салютовал нам орудийными залпами. Это рвали породу в горах, где строилось новое шоссе.

В приморской части Югославии много строят: возводят гостиницы и мотели, благоустраивают пляжи и набережные, тянут шоссейные и железные дороги, перебрасывают мосты через реки, бегущие к Адриатике, чтобы напрямик связать побережье с центральными районами страны, Белградом и всей Европой.

Курортная полоса Далмации имеет особое значение в экономике Югославии. Страна прибегла к значительному иностранному займу, чтобы восстановить и благоустроить основные курортные места: Дубровник, Сплит, Задар и другие. Сейчас, когда число курортников достигло двух миллионов в год, заем планомерно погашается, а прибыль стимулирует тяжелую индустрию. На этом маленьком примере видно, что строить социализм можно разными способами. Манящее побережье Адриатического моря подсказало югославам именно этот, но дико было бы перенести опыт Югославии, скажем, в Монголию.

Благодаря предусмотрительности миниатюрной смуглолицей Жижи, нашего гида, мы все оказались при местах на корме пароходика и свысока глядели на группу западных немцев, неприкаянно слонявшихся по суденышку. Они толкали грудящихся у борта югославских крестьян с мешками, полными арбузов и дынь, наступали на ноги картинно разлегшимся прямо на палубе молодым парням, по виду строительным рабочим, мешали парочкам, забившимся в укромные места за спасательными лодками, за грудами брезента на носу. Они бессильны были помешать лишь костлявому загорелому парню, обнимавшему на верхней палубе свою столь же пропеченную солнцем подругу. Эти двое не замечали ничего вокруг: ни назойливых немецких туристов, ни гигантского дельфина, высоко выметывающего из воды свое литое темное тело, черно вспыхивающее на солнце, ни преследующих пароход необыкновенно крупных чаек, ни рыбьих стай, кишащих в тени пароходика на воде; пассажиры кормили рыб, кроша за борт хлебцы, а чайки кормились этой кормленой рыбой.

Но двое на верхней палубе ничего этого не видели. Они находили такую безмерную радость друг в друге, в руках, ногах, плечах, дыхании, запахе загорелой кожи, пушисто-светлых, будто седоватых, волосах друг друга, что это явно выходило за грань обыденной морали, и пассажиры, вначале с насмешливым неудовольствием и осуждением следившие за ними, кончили тем, что создали им условия как бы незримости, благостной изолированности от окружающего. И когда один из немецких туристов, наконец-то отыскавший себе место, запоздало обнаружил эту пару и с радостным ржанием выхватил фотоаппарат, на объектив легла большая рука югославского крестьянина: «Не надо… они молоды… они прекрасны…»

Но вот мы подошли к Сплиту, и пара наконец расплелась. У него за спиной оказалась гитара в замшевом чехле на «молнии», в руках со вздувшимися жилами две тяжелые сумки; тонкие и сильные плечи девушки остро выпятились вперед, сопротивляясь тяжести туго набитого рюкзака. Я так долго топтался рядом с ними у забитых сходней, что мы познакомились.

Они оказались студентами, пробирающимися в Италию на оставшиеся дни каникул. У них почти не было денег, и они ехали по-студенчески — на перекладных. Я спросил, на что же они собираются жить в Италии? Им, как и положено, обменяли деньги по двадцать долларов на каждого, кроме того, у него есть гитара, он чудно играет и поет народные песни. Ну, в Италии вряд ли кого удивишь пением!.. «Почему? — скромно возразил юноша. — Поет же болгарин Гяуров в Ла-Скала». — «На худой конец, — добавила девушка, — можно подработать на сборе винограда. Югославские студенты еще никогда не пропадали в Италии». — «В конце концов, — заключил студент-гитарист, — если и подведет немного животы, лоджии Рафаэля стоят того…»

4

Вот и Сплит, шумный портовый и курортный город; в приглубой гавани — пассажирские, грузо-пассажирские и грузовые пароходы под флагами разных стран, два английских эсминца из средиземноморских сил НАТО, не счесть катеров, моторных и парусных лодок. Припортовая часть запружена автомобилями: такси всевозможных марок, пестрядь частных машин, преобладают популярные в Европе «фольксвагены», но много и «фордов», «ситроенов», «фиатов», «Пежо», изредка встречаются наши «Волги» и «Москвичи», чуть чаще «Варшавы» — в девичестве «Победы». К отелю мы идем мимо Диоклетианова дворца, вернее, мимо того, во что превратился древнеримский ансамбль в позднейшие деляческие века: меж благородных светлотелых колонн въютились бесчисленные магазины, лавчонки, агентства, учреждения.

Диоклетиан, родом далматинец, был одним из мудрейших среди римских императоров. Не желая делить участи своих многочисленных предшественников, погибавших, как правило, насильственной смертью от тех же мечей, что возводили их на императорский трон, он, достигнув шестидесяти лет, построил этот дворец и сложил с себя бремя власти. То была первая императорская отставка в древнем Риме.

Но Диоклетиану не суждено было, изжив долгий век, тихо угаснуть под сводами своего дворца. Жена и дочь бывшего императора, принявшие христианство, были захвачены на пути из Греции язычниками и зверски умерщвлены. Диоклетиан наложил на себя руки…

Вот и отель. Плавное, быстрое движение лифта, и мы в номере. Напротив наших окон на плоской крыше трехэтажного дома две женщины в белых фартуках развешивают для просушки простыни и наволочки. Ветер вздувает парусом тяжелые от влаги куски снежно-белого полотна, и кажется, что женщины заняты не хозяйственным делом, а украшают город к грядущему празднику девственности и чистоты.

Каждый город открывается по-своему. Сплит захотел раскрыться вот так: белыми снежными флагами, уходящими вдаль, в перспективу длинной-предлинной плоскости крыши. И это словно определило все последующие, сильные и чистые, впечатления от города с музеем Мештровича, с поющими юношами возле древнего колизея, с аквариумом, где колышутся шелковые мантии скатов, морские окуни прижимают сосущие рты к стеклу, крабы сплетают страшное сухотье ног, струится красное золото вуалехвосток и жестко сверкает полосатое серебро полумесяцев.

В Сплите мы ходили в кино. В ультрасовременном зале красивых и строгих очертаний, с отличной акустикой и великолепным экраном, с мягко застеленным полом, щедро закиданным окурками, палочками эскимо и конфетными бумажками, мы смотрели великолепного Габена в посредственном детективе талантливого Беккера, а потом ужинали на открытой террасе ресторана, глядевшей на терракотовую площадь, истинно венецианскую для тех, кто, подобно мне, не бывал в Венеции…

Из Сплита туристский маршрут привел нас в