Читать книгу - "Маоисты в Индии. Сборник переводов о движении наксалитов - Хобб"

опыта, Ленин и Мао, успешно организует женщин из самых угнетённых каст и сообществ, бедных крестьян и безземельных батраков. Движение принимает во внимание вопросы, поднятые международным женским движением, и рассматривает борьбу против патриархата как составную часть новодемократической революции. Изучая критически перечисленные выше направления, принимая положительные стороны и включая их в свою теорию и практику, это движение сможет реализовать свою цель по освобождению огромных масс индийских женщин, успешно завершив демократическую революцию и продвигаясь вперёд к социализму.

Кобад Ганди и Анурадха Шанбаг (Ганди) в молодости

Вопросы свободы и народной эмансипации[261]

Кобад Ганди[262]

«Коммунизм есть возвращение человека к самому себе как социальному, т. е. подлинно человеческому существу, полное и осознанное возвращение, которое ассимилирует всё богатство предыдущего развития. Коммунизм, как полностью развитый натурализм, есть гуманизм, и, как и полностью развитый гуманизм, есть натурализм. Это определённое решение противоречия между человеком и природой, и между человеком и человеком. Это подлинное решение конфликта между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и видом. Коммунизм есть решение загадки истории и он осознаёт, что является этим решением».

Карл Маркс

Утопия? Может быть. Тем не менее, это звучит как окончательный идеал свободы, нечто, к чему можно стремиться, шаг за шагом. Роза свободы в упомянутом выше саду, если назвать её другим именем, будет, несомненно, благоухать так же сладко[263]. Это может показаться ироничным, что я мечтаю о свободе, находясь в тюрьме внутри тюрьмы (в секции для особо опасных преступников), где вооружённые дубинками копы дышат мне в спину 24 часа в сутки, не имея даже той свободы, которой пользуются другие заключённые. Но нужно именно мечтать, чтобы сохранить рассудок в таких условиях.

Тем не менее, свобода… это то слово, которое часто используют совсем не к месту. Свобода — вокруг которой были сотканы сотни мифов, которые только и ждут, чтобы затянуть нас[264] в свои кажущиеся прекрасными сети. США, как идеал свободы: свобода слова; свобода торговли; свобода союзов; свобода совести и так далее. И, если мы не можем найти свободу здесь, всегда есть выход в религиозной иллюзии — мокше[265], которую следует обретать в блестящей изоляции. Не теряем ли мы во всём этом самую суть свободы?

Возвращаясь к нашему тюремному существованию, мы находим некоторые светлые пятна в темноте — например, это огороженная территория рядом с нашей секцией тюрьмы, которая укрыта под навесом деревьев. Я сижу в тишине и смотрю, как там весело и беззаботно прыгают белки, и слушаю стрекотание птиц. Если взглянуть на них, они кажутся такими свободными. Но действительно ли они свободы? И я начинаю думать, а что на самом деле означает свобода?

Мои мысли возвращаются к тому времени, когда я заинтересовался коммунизмом. Тогда, в конце шестидесятых и начале семидесятых, лакхи, почти миллионы молодых людей приходили к тому же выводу в своём поиске свободы и справедливости. В конце концов, тогда целая треть мира была социалистической и, кроме того, в отсталых странах бушевали левые национально-освободительные движения. Можно с уверенностью сказать, что под властью коммунизма находилась половина всего мира. Но сегодня, всего лишь сорок лет спустя, когда мир проходит через один самых жестоких в истории кризисов, когда пропасть между богатыми и бедными велика как никогда, присутствие коммунистов незначительно. Хотя существуют все условия для этого, коммунистическая идея не может захватить умы молодёжи, рабочих и студентов. Социалистические страны развалились, национально-освободительные движения во многих странах уступили место исламскому сопротивлению и среди миллионов, которые выходят на улицы на Западе, коммунистов лишь горстка. Продолжают существовать несколько коммунистических движений сопротивления, но даже среди них многие погибли, а немногие оставшиеся выживают, преодолевая огромные трудности и сражаясь, прижавшись спиной к стене. Сидя здесь, в тюремной тишине, я начинаю обдумывать серьёзные последствия того, что случилось. Почему произошёл такой опустошительный откат назад? Что случилось с нашими мечтами и надеждами на лучшее будущее? Неужели мы мечтали о том, чтобы увидеть мафиозное правление в первой в истории стране социализма, или князьков-миллиардеров в Китае, не говоря уже о мелкотравчатых правителях Восточной Европы?! Чёрт с ними, с правителями, но почему массы так легко выбрали свободный рынок перед свободой от нужды? Если нет ясных ответов и решений, коммунисты сегодняшнего дня будут продолжать оставаться страусами, живущими в придуманных ими мирах; но народы пойдут своим путём. Причины неудач, называемые учёными — недостаток демократии и развития производительных сил — ни в коем случае не являются убедительными; неудивительно, что на людей они оказывают мало воздействия. Если ищущие ответы люди не могут найти их в реальной жизни, они вновь будут искать утешения в религии и спиритуализме. Как говорил Маркс, «Религия есть вздох угнетённого существа, сердце бессердечного мира, также как она есть дух бездуховного мира. Это опиум народа». Да, люди ищут духовного убежища от пошло-материалистического консьюмеристского опиума, намного более действенного, чем прежние религии. Разве мы не видим сейчас этот поворот не только среди глубоко отчуждённых средних классов, но и даже среди организованного рабочего класса? Коммунизм, по-видимому, больше не является привлекательной альтернативой для молодёжи, какой он был для нас в 1960—1970‑е годы.

Возвращаясь обратно в мою камеру и проходя через двое железных ворот, я чувствую себя так, как будто я возвращаюсь из райского сада в реальный жестокий мир. Моя затхлая камера возвращает меня к реальности — к воспоминаниям о моём прошлом опыте.

Разные образы появляются перед моими глазами, одни чёткие, другие расплывчатые. Вполне естественно, что первый образ, который приходит ко мне — это образ человека, с которым меня связывают самые длительные и глубокие взаимоотношения, образ моей покойной жены Анурадхи. Такая же весёлая и жизнерадостная, как те маленькие белки, она была откровенной, простой, с очень немногими комплексами, и её реакция на окружающее всегда была такой спонтанной и детской (а не расчётливой и хитрой). По моим впечатлениям, вероятно, её внутренние чувства находились в глубокой гармонии с её внешними реакциями; в результате она была ближе всего к тому, что мы можем назвать свободным человеком.

Этот образ уходит. Потом появляются другие — образы людей, с которыми я общался