Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

аристократической армии снижается на войне, поскольку она основывается на привычке, которую война может ослабить; дисциплина же демократической армии, наоборот, укрепляется при встрече с неприятелем, потому что каждый солдат тогда видит ясно, что следует молчать и повиноваться, чтобы иметь возможность одержать победу.

Народы, достигшие путем войны очень многого, не знали другой дисциплины, кроме той, о какой я говорю. У древних народов в войска принимались только свободные люди и граждане, которые мало разнились между собой и обходились друг с другом как с равными.

В этом смысле можно сказать, что армии древности были демократическими, несмотря на то, что выходили из аристократии. К тому же в них господствовало какое-то дружественное сотоварищество между офицером и солдатом. В этом мы убеждаемся, читая жизнеописания великих полководцев Плутарха. Там солдаты говорят свободно со своими генералами, а те охотно слушают их и отвечают им. Они действуют на них словом и примером эффективнее, чем принуждением и наказаниями. О них можно сказать, что они и товарищи, и начальники.

Не знаю, были ли мелкие подробности военной дисциплины доведены у греческих и римских солдат до такого совершенства, как у русских, что, однако, не помешало Александру Македонскому завоевать Азию, а Риму – весь мир.

Глава XXVI

Несколько замечаний о войне в демократических обществах

Когда принцип равенства развивается не у одного народа, а одновременно у нескольких соседних, как это замечается в настоящее время в Европе, то люди, живущие в различных странах, несмотря на разницу языка, обычаев и законов, делаются схожими в том отношении, что одинаково боятся войны и любят мир[322]. Тщетно вооружаются государи, побуждаемые честолюбием или раздражением; какая-то всеобщая апатия и доброжелательность успокаивают их назло им самим и обезоруживают их: войны возникают все реже.

По мере того как равенство, развиваясь в нескольких странах, побуждает людей, живущих в них, одновременно к занятию промышленностью и торговлей, у них не только образуются общие вкусы, но и их интересы перемешиваются и сплетаются до такой степени, что ни одна нация не может причинить зла другим без того, чтобы оно не отразилось на ней самой и что все стали смотреть на войну как на бедствие, почти одинаково серьезное как для победителя, так и для побежденного.

Итак, с одной стороны, достаточно трудно склонить в демократические времена народы к войне между собой, а с другой – почти невозможно, чтобы два каких-либо народа могли вести войну, не затрагивая интересов многих. Интересы всех так сплетены между собой, их мнения и потребности так сходны, что ни один народ не в состоянии оставаться спокойным, когда другие волнуются. Таким образом, войны происходят реже, но если они возникают, то область их распространения становится гораздо обширнее.

Соседние демократические народы не только становятся сходны между собой, как я заметил, но они в конце концов начинают почти во всем походить друг на друга[323].

В отношении войны это сходство народов имеет весьма важные последствия.

Когда я задаюсь вопросом, почему швейцарский союз XV века заставил трепетать важнейшие и могущественнейшие европейские нации, между тем как в наше время его сила вполне соответствует его народонаселению, то я понимаю, что швейцарцы стали походить на все окружающие народы, а те на швейцарцев, так что разница между ними теперь заключается лишь в численности и победа неизбежно останется за более крупными войсками. Одним из результатов демократической революции, происходящей в Европе, является то, что на всяком поле битвы численная сила одерживает верх и мелкие народы вынуждены соединяться с крупными или по меньшей мере участвовать в политике последних.

Поскольку численность является определяющей причиной победы, то каждый народ должен стараться вывести на поле битвы большее количество людей.

Когда можно было завербовать под свои знамена войско, по своему качеству превосходящее все остальные, как это было с швейцарской пехотой или французской кавалерией XVI века, то не было надобности набирать большие войска, но если все солдаты одинаковы, приходится поступать иначе.

Причина, вызывающая эту новую необходимость, дает и средства к удовлетворению ее, ведь, как я уже говорил, когда люди похожи друг на друга, то все они слабы. Общественная власть гораздо сильнее у демократических народов, чем где бы то ни было. Эти народы, когда пожелают призвать все их мужское население к оружию, обладают и способностью собрать его, так что во времена равенства армии увеличиваются по мере того, как военный дух слабеет.

В те же периоды и по тем же причинам изменяется и способ ведения войны.

Макиавелли в своей книге «Государь» говорит, что «гораздо труднее покорять народ, управляемый государем и баронами, чем народ, управляемый государем и рабами». Чтобы никого не оскорблять, заменим рабов общественными чиновниками – и получится великая истина, применимая к занимающему нас предмету.

Сильному аристократическому народу трудно покорить своих соседей или быть покоренным ими. Он не мог бы их завоевать, так как никогда не в состоянии собрать все свои силы и держать их долго соединенными, но он не может быть и побежден, поскольку неприятель везде встретит небольшие очаги сопротивления, которые его остановят. Я сравню войну в аристократической стране с войной в горах: побежденные имеют возможность на каждом шагу занимать новые позиции и активно защищать их.

У демократических народов происходит обратное.

Они легко выводят на поле битвы все силы, какими могут располагать, причем если нация богата и многолюдна, она легко становится победительницей. Если же она побеждена и неприятель проник на ее территорию, то у нее остается уже мало источников для продолжения борьбы; когда же завладеют ее столицей, нация гибнет. Это явление объясняется очень просто: каждый гражданин, будучи лично одинок и слаб, не в состоянии ни себя защитить, ни оказать поддержку другим. Силу демократической страны составляет государство. Если военная сила государства уничтожена истреблением ею войска, а гражданская власть парализована взятием столицы, то остальное представляет собой беспорядочную и бессильную толпу, которая не в состоянии бороться с организованной силой, нападающей на нее. Я знаю, что эту опасность можно уменьшить делегированием прав отдельным провинциям, то есть созданием их самостоятельного существования, но этого средства еще далеко не достаточно.

Население не только не будет тогда в состоянии продолжать войну, но можно опасаться, что оно и не захочет этого.

На основании признаваемого всеми цивилизованными нациями права, война имеет своей целью не присвоение частной собственности, а лишь захват политической власти. Частное имущество уничтожается случайно и единственно для достижения второй цели.

Когда враг вторгается в пределы