Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

солдатах вовсе не приложимо к многочисленному классу, который во всех армиях занимает среднее место между ними. Я говорю об унтер-офицерах.

Этот класс, который до настоящего века совсем не появлялся в истории, призван, мне кажется, играть важную роль в будущем.

Точно так же, как и офицер, унтер-офицер порвал связи с гражданским обществом; так же, как и первый, он избрал военную службу своим поприщем, и, может быть, еще более, чем офицер, он все свои желания направляет только в эту сторону, но он не достиг еще, как офицер, высокого и прочного положения, где ему можно было бы остановиться и спокойно ожидать дальнейшего повышения.

По самой сущности своей должности, которой он не может изменить, унтер-офицер осужден на безвестное существование, стесненное, затруднительное, непрочное. Он видит только опасности военной службы. Он знает лишения и покорность, которые еще невыносимее опасностей. Настоящие бедствия тем более мучительны для него, что он знает, что устройство общества и армии дает ему возможность избавиться от них. Действительно, не сегодня завтра он может стать офицером. Тогда он повелевает, тогда у него и почести, и независимость, и права, и наслаждения. Этот предмет его надежд не только кажется ему чем-то необъятным, но, пока цель не достигнута, он не может быть уверен, что дойдет до нее когда-нибудь. Его чин не принадлежит ему неотъемлемо, он каждый день зависит от воли его начальников, этого неумолимо требует дисциплина. Легкая ошибка, прихоть могут в одно мгновение отнять у него плоды многолетних трудов и усилий. Пока он не добился желаемого чина, он ничего не сделал. Только тогда он начинает карьеру. Когда таким образом человека постоянно подстрекают его молодость, потребности, страсти, дух его времени, надежды и опасения, то у него неизбежно разгорается отчаянное честолюбие.

Поэтому унтер-офицер желает войны, желает постоянно и во что бы то ни стало; и, если ему отказывают в войне, то он желает переворотов, которые на время уничтожали бы силу законов и во время которых он надеется, воспользовавшись общим беспорядком и политическими страстями, оттеснить своего офицера и занять его место; возможно, что он будет содействовать их возникновению, потому что пользуется большим влиянием среди солдат, благодаря общности происхождения и привычек, хотя и сильно отличается от них по своим желаниям и страстям.

Было бы ошибкой думать, что это различное настроение офицеров, унтер-офицеров и солдат имеет место только в данное время или в данной стране. Его всегда можно будет наблюдать у всех демократических народов.

В любой демократической армии миролюбивое и спокойное настроение народа менее всего заметно в унтер-офицере и полнее представлено в солдате. Солдат и в военную службу принесет силу или слабость народных нравов и явится здесь верным образом народа. Если народ слаб и невежествен, то он легко позволит своим вождям увлечь себя в беспорядки, сам того не замечая и не желая. Народ же просвещенный и энергичный не позволит им изменить порядку.

Глава XXIV

Почему демократические армии в начале войны оказываются слабее других армий, а по мере продолжительности войны становятся сильнее (W.)

Всякая армия, выступающая на войну после продолжительного мира, рискует быть побежденной; всякая армия, которая долго сражалась, имеет много шансов одержать победу. Эта истина особенно применима к демократическим войскам.

В аристократии военное звание, будучи привилегированной карьерой, считается почетным даже в мирное время. Люди с большими дарованиями, просвещенные и честолюбивые поступают на военную службу, и армия во всех отношениях стоит на одном уровне с остальной нацией и часто даже превосходит ее.

У демократических народов, как мы видели, цвет нации, наоборот, удаляется постепенно от военной карьеры и ищет иными путями почета, власти и особенно богатства. После продолжительного мира – а в демократические времена мир бывает продолжителен, – войска всегда ниже самого народа. В таком положении застает его война, и пока она не пересоздаст его, как страна, так и армия находятся в опасности.

Я уже указал, что в демократических армиях и в мирное время право старшинства было высшим и неизменным законом производства. Это вытекает, как я говорил, не только из устройства этих армий, но зависит также от учреждений самой страны, и подобное явление в них неизбежно.

Поскольку у таких народов офицер получает значение в стране, благодаря лишь тому положению, какое он занимает на военной службе, оно дает ему почет и достаток, то он оставляет армию или исключается из нее, только достигнув старческого возраста.

Последствием этих двух причин является то, что когда после продолжительного отдыха демократический народ берется наконец за оружие, то все военачальники его оказываются стариками. Я говорю не только о генералах, но и вообще об офицерах, из которых большая часть оставалась в мирное время без движения по службе или повышалась крайне медленно. Если посмотреть на демократическую армию после долгого мира, то, к великому изумлению, окажется, что все солдаты в ней почти дети, а все начальники уже в преклонных годах, так что первым не хватает опыта, а вторым – энергии.

В этом слабая сторона таких армий, поскольку молодость – первое условие для успешного ведения войны. Я не осмелился бы высказать этого, если бы это не было заявлено величайшим полководцем новейшего времени.

Совсем другое влияние оказывают те же две причины на аристократические армии.

Поскольку в последних на служебное движение более влияет право происхождения, чем право старшинства, то во всех чинах всегда встречается известное количество людей молодых, выступающих на войну во всеоружии душевных и физических сил.

Поскольку люди, добивающиеся военных почестей, в аристократической нации имеют обеспеченное положение и в гражданском обществе, то они лишь в редких случаях остаются на службе до старости. Посвятив военной службе лучшие годы молодости, они сами возвращаются к домашнему очагу доживать там остаток своего зрелого возраста.

Продолжительный мир не только наполняет демократические армии старыми офицерами, он сообщает еще всем офицерам физические и духовные привычки, делающие их малопригодными для войны. Тот, кто долгое время жил в мирной и спокойной атмосфере демократических нравов, с трудом покоряется тяжелым работам и суровым обязанностям, налагаемым войной. Если при этом он не окончательно теряет склонность к военному делу, то по меньшей мере приучается к такому образу жизни, который мешает ему стать победителем.

У аристократических народов изнеженность гражданской жизни оказывает меньше влияния на военные нравы, потому что у них предводительствует войском аристократия, а у этой последней – каким бы наслаждениям она ни предавалась, – всегда есть много других страстей, кроме стремления к благосостоянию, и она охотно